Ангел, который весил сто килограмм и пах дешёвым чаем
В зале для игр в детском отделении онкологии стояла особая тишина, словно из хрупкого стекла. Она время от времени нарушалась только шуршанием бумаги и скрипом карандашей. Для столь маленьких детей эта сосредоточенность была слишком взрослой, и казалась неестественной. Задание было простое: нарисовать Ангела-Хранителя. Ребята старались изо всех сил.
Для Ирины, молодой волонтёрки, тот день стал настоящим испытанием. Она привыкла к «правильной» красоте к образам на церковных иконах, где ангелы это стройные юноши с золотыми локонами и синими глазами, сияющими небесным светом. Ирина ходила между столиками, невольно улыбаясь: у Вани ангел держал огромный меч, у Тани такие пышные крылья, словно облака. Всё было вневременно красиво и навевало умиление, но рисунки были похожи друг на друга.
Затем она подошла к Дарье.
Девочка была совсем юной всего семь лет. После последних курсов химии её голова стала гладкой, а кожа казалась почти прозрачной, как лист папиросной бумаги. Дарья сосредоточенно рисовала, высунув кончик языка.
Ирина взглянула на её рисунок и едва сдержала удивлённое восклицание.
На листке вместо небесного вестника был изображён толстый, массивный мужчина. Он почти полностью занимал собой всю страницу. Крыльев не было. Зато был огромный живот, затянутый чем-то белым, лысая, похожая на картошку, голова и огромные, кривые очки на носу, напоминающие пуговицу.
Дарья, осторожно обратилась Ирина, присев рядом, кто это? Ведь мы рисуем ангела.
Это ангел, тихо, но уверенно ответила девочка, не отрываясь от раскрашивания живота белым мелком.
Но он такой необычный, подбирала слова Ирина. Почему у него нет крыльев? И почему он такой большой?
Крылья есть, возразила Дарья. Он их прячет под халатом. Чтобы не испачкать. Здесь очень грязно бывает.
Ирина снисходительно улыбнулась что ж, богатое детское воображение.
В отделении часто раздавалось тяжёлое, сиплое дыхание. Этот звук доносился со стороны коридора, приближаясь, словно поезд. Шарк, шарк. Тяжёлые шаги, от которых казалось пол дрожал.
Дверь в игровую комнату с трудом открылась, и на пороге появился он.
Павел Петрович, заведующий реанимацией. Он был огромен, тучен, с тройным подбородком и неизменно расстёгнутым лабораторным халатом, который был ему явно мал. Лицо, лоснёвшее от пота, имело сероватый оттенок. Очки в массивной оправе сползали на нос, и он привычно поправлял их пухлым пальцем. Пахло от него потом, табаком и крепким, дешёвым чаем из столовой. Уже третьи сутки он жил здесь, в своём маленьком кабинете на продавленной кушетке.
Ирина видела в нём только усталого, замученного мужчину, которому давно бы пора на пенсию, а то и просто принять душ.
Что, художники? прогремел басом Павел Петрович, будто этот голос вырывался из самой глубины его живота. Ну что, живём?
Живём, Павел Петрович! нестройным хором отозвались дети.
Он прошёл меж рядами, с трудом опираясь на спинки стульев.
Остановился возле мальчика, бледного, под капельницей, положил ему на лоб свою тяжёлую большую ладонь.
Держись, герой, пробормотал. Анализы пришли. Всё справимся.
Затем он подошёл к Дарье. Ирина увидела, как у девочки загорелись глаза. Она вытянула руки к этому тяжёлому, пахнущему чаем и табаком человеку.
Рисуешь? спросил он. И Ирине показалось, что за толстыми стёклами очков вдруг вспыхнул глубокий, бессонный синий свет, не мутный взгляд усталого человека, а настоящая бездна.
Тебя, еле слышно выдохнула Дарья.
Павел Петрович хмыкнул, поправляя очки.
Меня не надо. Бумага бы лопнула.
В этот момент в коридоре противно завизжала аппаратура тревожная сирена.
Павел Петрович преобразился за одну секунду: исчезла одышка, исчез шаркающий шаг. Он развернулся неожиданно для своей комплекции ловко и бросился к двери.
Всем сидеть! уже с коридора прокричал он. Катя, реанимационный набор, быстро!
Ирина осталась, прижимая руки к груди. За стеной сразу началась суета: короткие команды, металлический звон и его голос, теперь уже не добродушный, а железный.
Дыши! Давай! Остаться с нами! Дыши!
Тот крик был страшен.
В нём было одновременно и требование, и мольба. Ирина закрыла глаза. Ей стало страшно.
Прошло целых сорок минут. Бесконечно долгих, как растянутая резина. В игровой комнате стояла тишина. Дети больше не рисовали только смотрели на дверь.
Дверь наконец распахнулась. Павел Петрович вошёл, держась за косяк. Был весь мокрый, халат потемнел от пота, на рукаве пятно крови. Он снял очки, стёр уставшими руками лицо, размазывая по щекам усталость, и с глухим вздохом опустился на детский стульчик, который жалобно скрипнул под его весом.
Получилось, выдохнул он в пустоту. Спит.
Ирина смотрела на него И вдруг, будто кто-то снял с её глаз пелену, она поняла.
Посмотрела на рисунок Дарьи на этого неловкого, толстого человечка. И потом на настоящего Павла Петровича.
Она больше не видела ни пота, ни жира. Видела только массу, огромную уверенность и ту безмерную любовь, на которой, словно на якоре, держались хрупкие, лёгкие детские души, чтобы не улететь слишком рано. Золотокрылый ангел здесь бы не пригодился слишком лёгок, унесло бы его вместе с детьми.
Нужен был кто-то такой тяжёлый, плотный, пахнущий землёй и чаем, чтобы схватить ускользающую жизнь своими большими руками и прохрипеть: «Не отпущу».
Его лысая голова блестела в свете лампы, как нимб но не золотой, а рабочий, влажный от напряжения.
Дарья слезла со стула. Подошла к врачу, который сидел с опущенной головой, и обняла его толстую ногу дальше она не дотягивалась.
Я же говорила, произнесла она тихо, глядя на Ирину взрослыми глазами. Он крылья прячет. Чтобы нас не продувало.
Павел Петрович положил свою тяжёлую ладонь ей на голову.
Пальцы у него дрожали.
Держитесь, родные, прошептал он. Ещё чуть-чуть.
Ирина отвернулась к окну, чтобы не смотреть.
Слёзы, которых она боялась, всё же полились. Она плакала от стыда за свою слепоту. Искала красоту в сиянии и изысканности, а она вот же она сидела напротив, вытирая пот рукавом. Тяжёлая, некрасивая, но самая настоящая и святая на свете.
