Больше не жена
Толя, Толя, давление сегодня мерил? Таблетки выпил? Валя заглянула в комнату, вытирая руки о фартук, будто великий ритуал призыва семейного духа.
Господи, Валя, оставь ты меня с этим давлением! буркнул он, не отрываясь от телефона. У меня совещание через час. Где моя голубая рубашка, хлопковая, ты гладила?
Я вчера тебе три рубашки погладила! Ты сам говорил, что эту в химчистку нести надо пятно на воротнике
Вот вечно ты что-то путаешь! Нельзя на тебя положиться. Ладно, неси что есть. И чай покрепче заварил бы ты. Этот твой ромашковый уже в печёнках.
Валя сглотнула, промолчала и пошла на кухню.
За окном стояла промозглая питерская осень, мокрая, серая, как подгорелый омлет, и только в одной-двух квартирах напротив свет. Валентина Сергеевна Кошелева, пятьдесят шесть лет, стояла у плиты, смотрела, как закипает вода в стареньком чайнике с ободранной эмалью. Всё хотела новый купить, ещё весной, но, как водится, не до того.
Она засыпала крепкую заварку, как Толя любит, не эти твои травки. Взяла бутерброды приготовила ещё к шести, на завтрак. Хлеб с маслом и сыром, парочку ломтиков, корочки срезаны у него ведь желудок. Помидор нарезала, хоть от ноябрьских помидоров витаминов кот наплакал. Всё упаковала на поднос и потопала.
Анатолий Петрович Кошелев, пятьдесят восемь, развалился в кресле. Раньше был инженер, двадцать лет как все. Но тут Семёнов ушёл на пенсию, и Толю, старейшину подразделения, продвинули теперь начальник, плюс тридцать тысяч гривен к зарплате, да отдельный кабинет, и, видимо, новая философия жизни в комплекте.
Ставь сюда, буркнул, кивнув на журнальный столик, не подняв взгляда от телефона.
Валя поставила поднос, секунду постояла.
Толя, правда, выпей таблетку. Голова ведь вчера болела.
Я сказал, что вчера болела. Сегодня не болит. Всё, иди, не до того!
Она выскользнула. Зависла в коридоре у шкафа, где болтаются его длинное пальто, синтепоновая её куртка и зонтик, грустный, как судьба бюджетника. Постояла, уставилась в никуда потом пошла, как автомат, протирать подоконник.
Так шло уже недели три, как Толя после повышения и вылазки на корпоратив в Подмосковье вернулся другим человеком: свежая стрижка, подтянутый вид, какие-то новые искры в глазах. Валя поначалу обрадовалась: ожил, может, мужик. Но началось нечто странное.
Он стал замечания по еде делать: борщ солёный, котлеты неидеальные, а гречку с тушёнкой вообще обидел: «это, мол, не для руководителя». Она слушать не стала, переспрашивать тоже.
Валя, ты бы уж что-то посерьёзнее готовила. Запечёная рыба, салаты современные, а не твой оливье только к Новому году.
Она испекла рыбу. Сделала салаты. Он поел, молчал. На другой день опустился хмурый с работы, вздохнул:
У Игоря Владимировича жена не работает, дом образец, и выглядит человечески.
Валя промолчала. А что сказать? Она тоже не работает четыре года, как бухгалтерию расформировали. Встаёт в шесть, стирает, убирает, аптекой заведует. Колёса зимние возит машины нет, так на такси, потому что ему за руль уже тяжело. Таблетки только она следит и за давление, и за холестерин, и суставы его новые. Всё записано, чтобы не забыть, доктор велел не сбиваться.
Но ничего не сказала. Привычка.
Два дня назад случилось событие, исключающее дальнейшее молчание.
Прикатил он домой под восемь часов. Валя суп варит куриный бульончик, нежирный, для его холестерина. Душица и укроп на весь подъезд.
Где ты так долго ходишь? выглянула она.
Задержался, буркнул, скинул ботинки кое-как.
Суп готов. Иди ешь.
Заходит он на кухню, посмотрел в кастрюлю.
Опять куриный, скривился.
Толя, тебе врач сказал
Не маленький я! Дома жрал, хоть бы раз котлетку пожарила, не санаторий ведь.
Она разлила суп, нарезала хлеб. Он молча поел, оставил тарелку, исчез опять со своим телефоном. Она всё прибрала: посуду, плиту, крошки со стола. Пошла к нему.
Он там в кресле, что-то листает на ярком экране мелькает розовое Она не разглядела. Спрятал.
Толя, компот будешь?
Поднял глаза, пристально посмотрел.
Нет, ответил после паузы. Валь, ну посмотри на себя.
В смысле?
На себя погляди. Когда в последний раз в парикмахерской была? Волосы как метёлка, халат клетчатый, село приехало. Жена у начальника должна хоть на человека быть похожа.
Из кухни слышно: капает кран, у соседей журчит телевизор.
Толя
Я же правду говорю. Мне теперь на корпоративы ходить, встречи. Приходят люди а тут
Какие люди? Ты за три месяца никого не звал.
Потому что стыдно! Вон у Коровина жена хоть на портрет пиши. А ты растолстела, халат этот
Анатолий, выдала она полное имя, как церковь при крещении. Тебе шестьдесят почти. Мне пятьдесят шесть. Мы не молодые.
Вот именно! И следить пора. Я вон спортзал начал, не то что ты целыми днями дома!
Да, дома, сказала она странно ровно. Хорошо, Толя, я тебя услышала.
Она вышла, закрыла дверь. Всё делала методично: хлеб в хлебницу, свет выключила, всё привычно, как всегда, только изнутри что-то передвинулось, будто диван в зале переставили. По-другому теперь.
Ночью не спала. Он храпел, а она думала: последние десять лет занимается только обеспечением его жизнедеятельности. Всё документировано, лекарства куплены, расписание уколов записано в блокноте. А теперь она бабка, стыдно, хуже Коровиной.
К часу ночи дошла до ясной идеи: хватит.
Не ухода, не развода хватит быть ресурсом на его удовольствия. Больше не буду водопроводным краном. Пусть сам.
Утром встала в шесть, сварила себе ромашковый который Толя презирает. Села с телефоном, открыла сайт парикмахерской у метро, записалась на среду, пусть даже стрижка 1200 гривен. Потом нашла бесплатные курсы скандинавской ходьбы по утрам в городском парке. Записалась. Для себя.
Когда Толя вышел, в кухне только его кружка да сыр в холодильнике.
А завтрак?
Хлеб есть, масло есть, сыр там же, не оборачиваясь сказала Валя.
Он постоял, посмотрел, всё понял сам. Чай налил себе, хлеб нарезал, съел стоя, ушёл, не попрощавшись.
Дверь за ним захлопнулась и на душе аж легче стало.
В среду пошла в парикмахерскую. Молоденькая мастер посмотрела пристально «давно не красились?» «Три года», призналась Валя. Сделали красивое мелирование. Вышла оттуда другая. Не молодая, конечно, но какая-то живая.
Потратила 3600 гривен. Купила крем для зрелой кожи не аптечный за копейки, а приличный за 800. Сначала жаба давила, потом пусть, заслужила.
Толя вечером мельком глянул на волосы, промолчал. Ну и ладно.
На следующей неделе его таблетки кончились. Раньше Валя всё отслеживала теперь оставила пустую пачку на его тумбочке.
Валя! Таблетки кончились!
Знаю, отозвалась она из кухни.
А почему не купила?
Взрослый ты у меня, сам сходишь.
Он хотелось пообижаться, но не нашёлся, что сказать. Сам пошёл, сам купил, сам положил. Ей и в голову не пришло напомнить.
Появились новые дела: ходьба в парке вместе с новыми знакомыми Ниной, громкой и неунывающей завучшей, и тихой Раисой на пенсии. Разговаривали, гуляли под соснами, открывался новый мир в шаговой доступности.
Позвонила Зине, подруге по бывшей работе.
Зин, свободна в субботу?
А что случилось?
Пошли в кино или просто в кафе.
Да ты здорова?
Лучше обычного, честно призналась Валя.
Посидели в кафе, латте с тортом, за окном мокрый снег, болтали за жизнь.
Что решила?
Просто перестала делать, чего он не ценит. Не из вредности. Просто не вижу смысла.
Ты молодец, Зина одобрительно кивнула.
Дома Толя жарил яичницу сам, кружку грязную оставил. Она смотреть и не мыла: «Где была?» «С Зиной». «Долго». «Да». Крем на лицо не для него, для себя. В зеркало смотрела лицо не молодое, но живое, волосам новый вид.
В декабре морозы, Валя купила себе сапоги кожаные, красивые, за 4500 гривен. Ни капли не жалела.
Готовила теперь так, как сама хотела. Борщ с мясом, картошку с курицей, иногда пельмени. Он ворчал, но диетические котлетки остались в прошлом. Его рубашки стирала с прочим бельём, ведь не царский он сын.
Он знал, что что-то не так, но только ёрничал:
Опять пельмени?
Да, отвечала Валя спокойно.
Готовить разучилась?
Почему, был суп, было жаркое.
Он ничего не говорил понимал, что прошлое не вернуть.
Валя освоилась в парке, сдружилась с Ниной: та свела с хорошим гинекологом, ещё и на курсы акварели потащила в библиотеку. Рисовала на здоровье от размышлений, мечт, просто потому что можно.
К декабрю Толя стал часто задерживаться. К ней раньше был страх: не пришёл, не поел. А теперь ела сама, когда хотела, ложилась спать, не дожидаясь.
Запах духов однажды донёсся до коридора: кто-то новая. Ни злости, ни боли. Лишь облегчение и чувство, что теперь он более не её крест.
Три недели он что-то бурлил, чьи-то звонки «Леночка, в субботу» и ей это казалось периферией жизни.
Она вспоминала прожитые тридцать два года: Мишу сына, Екатеринбург, внуки. Как Толя был когда-то весёлым, добрым когда всё испарилось, она не знала. Всё шло, как вода в подпол. Решение оставить заботу о нём оказалось куда важнее, чем самой казалось изначально.
Акварель в библиотеке оказалась целым миром яблоко, ваза, вид из окна, преподаватель Наталья Борисовна в пятьдесят с хвостиком сказала: «У вас вкус цвета хороший, Валентина Сергеевна». И это было почему-то важно.
Через время Леночка канула в Лету он снова стал приходить домой раньше, засиживаться у телевизора, стал унывать и болеть, кашлять.
Суп она готовила себе, он ел, почти не разговаривал. «На улице холодно сегодня». «Да, минус двенадцать». И всё.
Сосед по даче Серёга по телефону обронил: «Твой Толя с барышней крутил? Ну её к черту бросила его быстро». Валя промолчала. Всё к ней возвращалось.
В феврале со здоровьем у него стало совсем неважно: то таблетку пропустит, то всё скомкает. Она промолчала, даже когда однажды увидела, как он две за раз проглотил разбираться должен сам.
Давление скачет, пожаловался.
Запишись к врачу сам, сказала она.
Я не знаю, как.
Руководитель целого отдела не сможешь с регистратурой справиться?
Он записался. Принёс назначения. «Купишь?» «Деньги дай».
Он растерялся, но дал. Она купила, молча положила у тумбочки. Ни расписания, ни нотаций.
В марте капели, дети во дворе, улицы уже не такие хмурые. Валя купила светлую куртку с поясом ничего такой, не как прихожанка соцзащиты.
В марте Миша с Ирой приехали. Привезли мёда, конфет. За столом Толя молчал, Миша улыбался, Ира поддерживала разговор. Валя акварели показала.
Мам, ты как будто помолодела!
Да просто в салон наконец сходила, ответила с усмешкой.
Миша потом на кухне осторожно спросил: «У вас всё нормально?» «Всё хорошо», честно ответила Валя.
Гости уехали, квартира опять притихла.
Мишка-то удался, опечалился Толя вечером.
Да, кивнула Валя, смотря в окно на последние хлопья снега.
В апреле у него кризис не скорая, но голова закружилась поутру, сел прямо на пол.
Плохо мне, сдался он.
Взяла тонометр: 185 на 110.
Прими каптоприл, лежи. Я на кухне.
Выпил, отлёживался, стало полегче.
Валя, я вёл себя как дурак, выговорил он через час.
Толя, вёл, спокойно кивнула Валя.
Опять всё как будто встало на свои места неладно, но честно.
Май, парк, театр с Ниной, на акварель. Сидит, пьёт сок в буфете и ощущает вот оно, живое.
Толя стал держаться тише, уже не упоминает про чужих жён. Сидят иногда вместе, но теперь без чувства, что кому-то должны, просто параллельно.
Как-то попросил заказать лекарство из интернет-аптеки отвечала: «Ты справишься, я подскажу». Научился.
В июне жара, новое платье в цветочек, для себя, не как «баба из села», а просто как женщина.
У кого-то открытая война, у кого-то дружба, у кого-то безразличие; у Вали с Толей получилось что-то иное: живут вместе, но каждый сам за себя.
Летом одна съездила к Мише две недели в Екатеринбурге с внуками были лучшими в жизни за последние годы: варила кашу, водила гулять, читала сказки. Миша не лез с советами. Хороший сын.
Вернулась Толя встретил, помог с сумками. Немного, но всё же.
Август жара, Валя купила арбуз, половину себе, половину ему. Сказал «спасибо». Первый раз за много месяцев.
Сентябрь тополя желтеют. В пятницу вечером приходит Толя хмурый:
Валя, плохо мне.
Что случилось?
Давление, давит в груди.
С обеда болит?
Да, таблетку в три принял, не помогло.
Тонометр: 190 на 115.
Толя, это серьёзно. Вызывай скорую.
Может, ещё таблетку?
Нет, сам звони сто три. Адрес сказать не забудь.
Он на неё смотрел растерянно:
Ты что, не поедешь со мной?
Я помогаю тебе: сказала, что делать. Дальше сам.
Она ушла к себе в комнату, закрыла дверь.
Через время слышно:
Алло, скорая. Адрес
Заварила себе ромашковый чай, прошла мимо. Он сидит, глаза черные, телефон сжимает. Она к окну, смотрит на мокрый двор с огоньками.
Может, ты со мной поедешь?
Нет, Толя. Врачи разберутся.
Взяла свою кружку и снова ушла.
Скорую ждали двадцать минут топот, чужие голоса. Он что-то шепчет врачу: «Жена есть, но не поедет».
Врач сухо: «Понятно. Одевайтесь, поехали».
Дверь захлопнулась. Тишина.
