Телефон зазвонил в половине одиннадцатого вечера, я уже, знаешь, лежала с книжкой, собиралась потихоньку засыпать. Артём сидел в гостиной, что-то смотрел на «РБК», голос диктора долетал приглушённо до спальни.
Номер был незнакомый, но с кодом нашего родного Новгорода.
Алло, сказала я и сразу каким-то внутренним чутьём почувствовала, что что-то не то.
Это Тамара Ивановна, соседка ваша, напротив дома. Вы меня вряд ли знаете. Дело серьёзное Василиса Алексеевна ваша сегодня утром упала. Я пришла вечером проведать, смотрю она на полу лежит, говорить толком не может, лицо перекосило
У меня ноги сами встали на пол, нащупываю тапки.
Она в больнице?
Увезли час назад. «Скорая» приезжала, сказали похоже, инсульт. Я ваш номер в её записной книжке нашла, долго искала
Спасибо вам, Тамара Ивановна. Огромное человеческое спасибо.
Положила трубку, стою посреди комнаты, телефон двумя руками сжимаю. Потом иду к Артёму.
Сидит он в кресле своём любимом, в халате, рядом бокал минеральной воды. Пятьдесят шесть лет уже, такой ухоженный, с аккуратно подстриженными висками прям московский интеллигент.
Тём, маме плохо. Инсульт. В Васильевскую больницу отвезли.
Он повернулся ко мне, убавил звук.
Когда?
Сегодня. Соседка нашла её на полу. Она там с утра одна лежала…
Артём поставил бокал на столик.
Ну, и что делать теперь?
Я посмотрела на него.
Надо ехать. Завтра рано утром.
Езжай, я не против.
Тём, нам надо серьезно поговорить. Маме семьдесят восемь. Если всё правда, инсульт она теперь одна не справится. Надо что-то решать.
Он взял пульт, звук чуть прибавил будто показывает: разговор его не очень волнует.
Оля, мы ведь это уже обсуждали. Не раз.
Обсуждали на словах. А теперь всё реально.
Что изменилось-то? Я объяснял тебе позицию: мы не можем её к нам взять, у нас нет условий.
Я села напротив.
Тём, у нас четыре комнаты.
Из них две под ремонт. Ты хотела гардеробную, я кабинет. Куда класть твою маму? На кухню?
Одну отдать маме. С ремонтом подождём.
Аванс за ремонт уже отдал знаешь ведь
Тёма, это речь о человеке, о моей матери.
Он впервые посмотрел на меня прямо:
Я тебя понимаю. Но честно, чужой пожилой человек дома инсульт, памперсы, инвалидность, возможно. Я не готов. Могу я это честно сказать?
Не чужой. Моя мама.
Для меня почти чужой. Мы с ней виделись раз пять за десять лет, общаться особо не стремилась.
Может, потому что ты сам
Не начинай. Говорим ведь о реальности. Я работаю, проекти серьёзные, дома нужен покой, не больничное отделение. Это и мой дом.
Я долго молчала, в окно смотрела, на ночной город.
А если сиделку нанять? Там, в деревне. Можем же позволить.
Можем. Нанимай.
Но я туда буду ездить часто.
Езди, никто не держит.
И как он это сказал будто опора под ногами ушла.
Я ушла в спальню и до двух ночи провалялась, в потолок уставившись.
Утром поехала в родную деревню одна.
В районной больнице запах хлорки и казённой краски. Мама лежала в палате у окна, на шесть человек. Лицо перекошено, рука правая не двигается. Смотрит на меня. Молчит. Только краешек рта дёрнулся.
Мама Беру её руку, тонкую, холодную. Я здесь.
Пытается что-то сказать, не выходит. Бормочет.
Не надо, не говори. Я рядом.
Врач, тоже уставшая, всё сказала коротко: обширный ишемический инсульт, паралич, речь пострадала. Прогноз осторожный. Минимум полгода ухода, гимнастика, логопед, наблюдение.
Одна жить не сможет, врач прямо сказала. Вы одна у неё, дочка?
Одна.
Вечером позвонила Артёму:
Ну как там?
Паршиво. Паралич, с речью беда. Одна не сможет.
Я понял.
Тём, я остаюсь тут.
На сколько?
Пока нужно. Не могу уехать.
Он напрягся:
Оля, у тебя работа. Жизнь здесь.
Часть возьму удалённо, что-то придумаю. Маме нужна я.
Ты про сиделку же говорила.
Сиделка не то же самое, что дочь.
Он помолчал.
Ты понимаешь, что это надолго?
Понимаю.
Готова жить в том доме?
Готова.
Сказал: «Ну хорошо». Без эмоций. Просто сухо.
Я вышла из больницы, написала ему мессенджер: «Я пока здесь, буду возвращаться за вещами». Ответил: «Понял».
Вот и весь разговор. Вот и весь наш брак, наверное.
Первые дни, будто один длинный тяжёлый день. С утра до вечера с мамой в больнице. Кормить с ложки, переворачивать, гимнастика, таблетки, разговоры: я больше говорю, мама слушает, отвечает взглядом.
Выписали её три с половиной недели спустя. Привезла домой, в старую избёнку на Кирпичной улице родной запах, ледяно, не топлено. Развела печку с третьей-четвёртой попытки, руки вспоминали, как дрова класть, но неуверенно. По дому всё узнаваемо и бедно-бедно плитка треснутая, две комнаты, кухня, старые чёрно-белые фотографии.
Главные разговоры у нас шли глазами, не словами.
Работу перешла на удалёнку, бухгалтерский учёт для небольшой фирмы, зарплата урезалась. Артём иногда переводил немного денег на карту без слов. И не созванивались почти.
Однажды забилась печка дым, дом клубами. Позвала соседа Николай, круглолицый, лет под шестьдесят, из соседнего дома, плотник. С ремонтом, с трубу почистил, и нотаций не читал сделал и пошёл.
Спасибо, Коля!
Не за что, только махнул рукой. Мы ж соседи.
С ним всё просто, честно. Через пару недель сидим на кухне чай пьём, мама спит за стенкой, вечер тихий, печь гудит.
Здесь всегда жили? спрашиваю.
Всю жизнь. За пределы района особо и не выбирался.
Не хотелось в город?
Чужое не моё. Тут своё всё.
В этой простоте такая правда была
Когда мама начала садиться на кровати это стало целым событием. Прошёл декабрь, в январе я чуть не заболела, Коля принёс еду, сделал уборку. Всё без лишнего.
Сестра Елены по жизни подруга Ирина приехала, торт привезла, здоровья, поддержки хотела.
Оля, ну как так, ты же себя загоняешь Может, всё-таки сиделка? Или дом престарелых?
Мама всю жизнь боялась этого больше всего.
Но ты ж с Артёмом
Всё, Ирин, не хочу об этом.
Поняла я вдруг: те, кто старше, уважать стали; одноклассницы кто с интересом, кто с ехидцей
Живём, только отвечала на вопросы.
Коля помогал всё чаще: и лекарства забрать, и сапоги купить, и снег откинуть. Я спрашивала: почему так?
Не только потому что соседи сказал. Я к Вашей маме с детства с уважением.
Он помогал, когда я болела, и не заставлял себя благодарить.
Жизнь медленно вошла в лад. Маму к жизни возвращали мы втроём. Новый смысл появился во всем этом хождении с утками, песнями, варкой супов и простых каждодневных мелочах.
Как-то вечером звоню Артёму:
Тём, нам, наверное, пора решить всё. Я, кажется, не вернусь больше.
Пауза.
Навсегда?
Навсегда.
Ты хочешь развода?
Да
Хорошо.
В этом «хорошо» была точка.
Весной мама с ходунками стояла уже сама. С крыльца в сад, в огород, Коля занёс кресло, чтобы посидеть вечером.
В мае сидели мы с Колей у ворот на лавке:
Ты не думаешь уезжать? спросил он.
Нет, Коля. Больше не хочу. Бывает тяжело, но всё равно хорошо.
Знаешь, говорит он. Хорошо это не значит легко. Хорошо это когда правильно.
Мама однажды сказала мне: «Хороший человек, Коля». Я только улыбнулась.
Развелись мы с Артёмом спокойно, без драмы. Квартиру он оставил себе, мне немного денег перевёл. Хватило сделать потолки и полы, крышу поправить.
Летом Колина бригада помогла с ремонтом всё по-соседски, не за деньги.
Когда зацвела герань на подоконнике, а из сада запахло скошенной травой, я наконец впервые за многие годы почувствовала осталась там, где действительно мой дом.
Артём звонил один раз летом, сказал: «Может, был не прав». Я не спорила.
Он спросил: «Ты счастлива?»
Я молча посмотрела на мамино лицо, на Колю за окном, на сад и ответила:
Мне здесь хорошо.
К вечеру Коля зашёл с миской малины, мама подозвала нас к столу:
Садитесь пить чай, оба.
И мы сели.
Вечер мягко ступал в дом, в саду пел скворец, малина пахла летом и жизнью.
И мне вдруг стало ясно, что ничего важнее этого ощущения не бывает когда делаешь не легко, а правильно.
И дальше будем выбирать каждый день понемногу.
