Котлеты свекрови
Давным-давно, когда трава казалась зеленее, а жизнь проще, чем теперь, жили-были Марк и Вера. Вот уже почти четыре года, как были они мужем и женой, а за все эти годы Вера к родителям Марка наведывалась едва ли пару раз на Пасху, да ещё под Новый год, не более. Приезжали ненадолго, поздравляли да спешили обратно в родной Киев, в их укромную уютную квартиру.
Но однажды весной Марк вдруг загорелся мать его, Галина Васильевна, третий раз звонила за неделю. То грустила о том, как отец, Степан Григорьевич, вскрывая крышу на сарае, надорвал спину, то жаловалась, что огород зарос, а у самой ни сил, ни помощников. Марк, надо сказать, сын был золотой: звонил каждое воскресенье, слушал материнские слова, даже если не соглашался ни с одним из них, кивал, соглашаясь со всем, как водится у покладистых сыновей. И теперь он ужинал, жевал макароны с сосиской купленные на базарчике у переселенцев, и смотрел на жену как школьник, выпрашивающий конфету.
Верочка, наконец подал голос, отложив вилку, мама опять звонила. Говорит, забыли мы, как она выглядит. Мол, огород не прополот, отец совсем разболелся. Может, на выходные съездим? Три дня не век перекантоваться. Прошу тебя.
Марк, у меня на субботу запись к парикмахеру Вера знала, что её возражения слабые, но привычно попробовала.
Перенеси, ну что там такого, отмахнулся Марк, будто речь о походе в булочную. Ты же знаешь мама обидится. Уже и котлеты обещала нажарить, и пирогов напечь, лишь бы приехали. Скучает, что там говорить.
А со спиной у отца полегче? Вера спросила больше для вида; со Степаном Григорьевичем отношения у неё были спокойные, ровные, без лишней теплоты.
Да, вроде лучше, а что с ним станет, поднял плечами Марк. Вечно у него что-то где-то болит. В общем, я решил едем. В пятницу вечером туда в воскресенье обратно.
Вера вздохнула, не найдя в душе желания и сил спорить. За эти годы она поняла, что спорить с Марком бесполезно если уж что решил, то хоть Византия разруши его доводы, он не передумает.
В пятницу они погрузили в багажник пару сумок с гостинцами. Марк взял маме красивый платочек из льна и мягкую шаль, а отцу бутылку «Шабо». До села под Черниговом ехали чуть меньше двух часов, если повезёт с дорогой. В окне мелькали молодые зелёные берёзы, разлапистые тополя, а между ними карабкались ввысь чёрные столбы с пучками проводов. Вера молча смотрела вдаль, слушала, как Марк вполголоса поёт старые украинские песни вперемешку с шансончиком из магнитолы, и надеялась: вдруг всё будет хорошо, только бы не вышло чего неловкого. Три дня миг, потерпеть можно. А Галина Васильевна женщина добрая.
К их приезду уже темнело. Последний дом на окраине села, вдоль буйных кустов сирени, стоял, облепленный ночной сыростью, под одиноким тусклым фонарём. Только они подъехали, как на крыльце зажёгся свет, хлопнула дверь, и вылетела навстречу сама хозяйка Галина Васильевна. Невысокая, полная, в бежевом ситцевом переднике, с таким размахом распахнула руки, что стало страшно за целостность её запястий.
Марик, сыночек! сипнула она на всю улицу, бросаясь на шею сыну. Я уже думала, не дождусь! Всё приготовила, пирогов напекла, котлетки твои любимые жарю! Верочка, доченька, заходи скорее в дом, чего на дворе-то мёрзнуть!
Вера вылезла из машины, поправила капюшон и позволила себя обнять. От Галиной Васильевны пахло жареным луком и чем-то сладким, густым духами советской эпохи, которые застревают в носу.
В доме было жарко, с кухни доносилось трещание масла, пахло пирогами, иногда вырывался дух ветчины и сала. В залу уже поставили тарелку с нарезкой тёмно-красная колбаса с прослойками, ржаной хлеб, солёные огурцы в миске, компот в пузатой банке. Степан Григорьевич сидел у телевизора, притворяясь, что следит за вечерними новостями.
Ну, прибыли, сказал он, пожимая руку сыну, Вере кивнул: Будь здорова, дочка. Раздевайтесь, сейчас ужинать будем.
Галина Васильевна, вертясь по кухне, металась между плитой и столом.
Котлет нажарила! радостно возвестила она, снова поправляя передник и меняя местами блюда. И картошечки с маслом, и лучка обжаренного. Марик, ты же мои котлетки любишь, душа моя?
Конечно, мама, ты ж знаешь! улыбался Марк, ныряя к кастрюлям с азартом ребёнка.
Вера неспеша сняла пальто, повесила на крючок в прихожей и осторожно проследовала следом. Кухня у свекрови была крохотной, плотной, с закатанными до потолка банками, мешочками со специями, приправами в коробочках, крупой в жестяных банках от сахара, вовсе не было свободного пространства. Зато уют как у любой хозяйки, у которой кухня главное место в доме.
Садись, Верочка, отдыхай! Галина Васильевна пододвинул стул и, не переставая хлопотать, по очереди убирала, переставляла, открывала духовку, откуда пахнуло мясом.
Вера почувствовала голод; дорога, хоть и не долгая, а в желудке пусто.
И вот тут, на секунду взгляд её замер. На столе стояла чашка с нежным свежим фаршем, и аккуратные, пухлые ряды котлет готовых к обжарке, припорошённых сухарями. Свекровь, умело скатав колобок из фарша, быстренько придала ему форму и… сунула руку под мышку. Не как все люди, мимолётно, а целенаправленно хорошенько почесала, потёрла, как будто там чесалось века три подряд. Потом, не вытирая и не помыв, теми же пальцами снова в фарш лепить следующую котлету.
Веру замутило на месте.
Она не могла оторвать взгляд от этой руки. Обычная женская рука, крепкая, слегка опухшая от вечной соли да работы по дому, в венчиках морщин теперь вроде стала чудовищем, источником почти мистического ужаса. Фарш, в который уходила эта рука, из которого будут жариться те самые котлеты, которые лежали у них в морозилке в Киеве, которые они жарили, ели, хвалили…
Мам, позвал Марк из зала, чайчик у тебя есть? Замёрзли в дороге.
Сейчас, крикнула Галина Васильевна, не переставая лепить. Уже заканчиваю и есть будем!
Вера ещё заметила, как рядом с рядочком котлет остались тусклые пятна то ли жир, то ли что похуже.
Галина Васильевна, негромко сказала она, давайте я помогу? Может, мне котлетки долепить, а вы чайник поставите…
Нет-нет, доченька, сама-сама, по-деревенски всплеснула Галина Васильевна, и Вера внутренне поёжилась летящая в фарш рука будто бы замедлилась, стала чем-то невыносимым. Сиди, ты после дороги, отдыхай!
Свекровь, ничего не замечая, докатала последний шарик, выложила его на доску, потом мельком взглянула на руки, довольно кивнула, быстро ополоснула (буквально секунду под водой, без мыла, встряхнула над раковиной, вытерла о передник) и в бой обратно, сервировать стол.
Вера смотрела на эту сцену и еле удерживалась, чтобы не выскочить на улицу за свежим воздухом.
Ну и что? тихо укоряла она себя. Бабушка ведь тоже на огороде руки мыла и все живы! Может, я слишком разнежилась…
Но от вида этой руки внутри сырого фарша внутри у неё все сжалось.
Ужин проходил в большой комнате за клеёнчатым столом с подсолнухами. Котлеты аппетитно шкворчали в сковороде, пюре было воздушным, солёненькие огурчики, помидоры, ружаной хлеб, клюквенный компот… Для любого голодного мужчины рай. Но для Веры это было испытанием.
Галина Васильевна нарезала огурцы, пододвинула тарелку к Вере.
Вот, Верочка, для тебя самые румяные! Я их специально для вас старалась.
Котлеты как котлеты. Румяные, ароматные, хрустят корочкой… Марк вон первый кусок тут же отправил в рот, за ним второй не раздумывая.
Ммм, мама, просто чудо! причмокнул он.
Ну и хорошо! радостно сказала свекровь, а я переживала: вдруг соли мало, вдруг сыроваты…
Да мама, всегда вкусно! Марк счастливо ел, мучительно счастливый.
Степан Григорьевич молча кивал, ковыряя вилкой. Он и раньше не был многословен за всю жизнь максимум рассказывал, как два часа подряд искал болтик в сарае.
Вера, а ты чего не ешь? вдруг спросила свекровь, пристально посмотрев на почти нетронутую тарелку невестки. Не нравится? Может, что не то?
Всё вкусно, правда, быстро сказала Вера. Просто, видно, в дороге переела чего, желудок как-то не на месте… Сейчас, чуть-чуть.
Она отломила крохотный краешек котлетки самый хрустящий, и попыталась проглотить. Вкус был отличным, но картинка из кухни вставала перед глазами, и кусочек будто бы застрял в горле. Вера справилась и поспешно отодвинула тарелку.
Хорошо, очень вкусно, выдавила она. Можно мне просто картошечки с огурчиком? А котлета замечательная, только мне сегодня не по себе…
Ну конечно, доченька, конечно, всполошилась свекровь. Ты что, поешь пюре, а я котлеток заверну вам с собой, пусть будут.
Марк взглянул на жену, пожал плечами и занялся своим ужином с прежним аппетитом; его вопросы гигиены никогда не беспокоили.
Вера ковыряла пюре, тихо жевала огурец и уговаривала себя, что у неё сверхчувствительная натура, что миллионы людей едят всё подряд и ведь живут! Всё равно из головы не шла эта сцена рука в подмышку, рука в фарш…
После ужина Галина Васильевна убирала посуду. Марк с отцом ушли во двор смотреть, что там с генератором, а Вера осталась на кухне со свекровью, которая аккуратно заваривала чай в пузатом заварнике, немного с оббитым краем.
Ты не обижайся на меня, Верочка, сказала Галина Васильевна, разливая чай. Я такая, по-простому, ведь мне так важно знать, что у вас всё хорошо. А то в городе кто вас накормит одни полуфабрикаты, да и те не пойми из чего. Я котлеты для вас сама, мясо свежее, специи свои…
Вера сделала глоток и прежняя тошнота подступила по новой. В чашке плескался обычный чай, но достаточно было лишь подумать, кто его заваривал и какими руками мыл кружки и хотелось бежать прочь.
Галина Васильевна, можно я пойду в комнату? У меня голова разболелась после дороги…
Иди, доченька, всё свежее бельё там, Марк всё покажет! Если нужно зови, я тут.
Вера прошла в «гостевую», поспешно закрылась, села на кровать и поняла, что вот-вот вырвет. Еле успела в туалет в коридоре, а потом долго сидела, дыша медленно, словно укрощая приступы тряски.
Когда Марк вернулся, нашёл жену сидящей с безжизненным лицом.
Ты что, плохо совсем?
Марк, я тебе сейчас расскажу, только, прошу, не смейся и не злись…
Она тихо всё выложила: как лепились котлеты, как рука метнулась под мышку, как не было потом даже воды с мылом… Говорила едва слышно, чтобы никто не подслушал.
Марк смотрел на неё осторожно не то чтобы удивлённо, скорее задумчиво, почти раздражённо.
Ну… Мать же не нарочно, ну кто не чешется на кухне? Мы в детстве совсем не парились, сказал, подумав. Это обычная домашняя кухня, Вера. На заводах и похуже дела творят.
Да, но мама не мыла руки, Вера чувствовала, как голос срывается. Она теми же руками в фарш. А я ведь эти котлеты всегда ела
Что ты предлагаешь? Мамке в лицо сказать? Ты представляешь, как она обидится? Она старается ведь для нас! Не за деньги же работает.
Я не могу теперь это есть. Мне просто плохо от одной мысли
Перестань, Марк резко вздохнул и пробежался по волосам. Ты себя накручиваешь. Это жизнь. Ну, чуть грязи не убьёт. Всегда так жили.
Я всегда мою руки, прошептала Вера. И считаю это нормальным.
Молодец. Но не все такие! Уже почти зло сказал Марк. Мама всю жизнь так готовит, я вырос здоровым. И ты сама раньше котлеты нахваливала!
Я не знала… Вера смотрела почти умоляюще. Теперь знаю. И не могу забыть.
Тогда не ешь, выдохнул Марк. Я маме скажу, что тебе плохо. Но, прошу, рот на замок. Она человек обидчивый.
Я ничего не скажу. Просто хочу домой.
Поедем завтра, пообещал Марк. Я всё решу.
Они легли спать. За стеной тихо пыхтел телевизор, кряхтел Степан Григорьевич, а Галина Васильевна где-то звякала посудой.
Вера лежала, смотрела в потолок и вспоминала, как за эти годы благодарила свекровь за «волшебные» котлеты и даже пыталась выпытать рецепт. Теперь возникал ужас: а вдруг именно этот секретный «домашний подход» и придавал любимым котлетам тот вкус, что запомнился на всю жизнь?
Наутро Вера проснулась разбитая. Марк сидел с родителями чаи гонял. Она умылась холодной водой, заставила себя выйти на кухню.
Верочка, всплеснула руками Галина Васильевна, Марик говорит, тебе ночью совсем худо было? Сейчас чаю тебе с малиной только с собственного огорода!
Спасибо, мне лучше… Вера села, стараясь не глядеть на миску с котлетами под марлей.
Вот эти кафе придорожные один яд, качала головой свекровь, подвигая к ней варенье. Я ж всегда говорю: дома лучше!
Мам, мы ж никуда не заходили, возразил Марк.
Значит, простыла, не уступала свекровь. А ты, доченька, малинки попей, всё пройдёт.
Вера сделала глоток, размышляя, мыла ли свекровь руки вчера вечером. Поняла: если продолжит думать, сойдёт с ума. Придётся либо принять, либо исчезнуть из этой жизни.
Галина Васильевна, спасибо вам огромное, но я, наверное, домой бы съездила пораньше. Правду скажу не по себе совсем.
Вот так-то! Только приехали! Я ж вам ещё пирогов, щи хотела сварить!
Мам, мы в следующий раз, Марк приобнял мать. Я через пару недель один приеду, помогу по хозяйству.
Ну, как хотите, голос у свекрови стал сухим. Я заморозку наделала, с собой дам, хватит с головой.
Вера еле поблагодарила.
Собирались молча. На прощанье Степан Григорьевич пожал руку: «Выздоравливай, и приезжайте». Галина Васильевна сунула пакет Марку: «Тут котлеты, варенье, моё сало. Кушайте здоровья ради». Улыбки не было только усталый кивок, и дверь сразу захлопнулась за её спиной.
В обратном пути Вера не проронила ни слова. Пакет с котлетами лежал позади будто внутри машины поселилась злая сила. Даже Марк мрачнел, сжимал руль крепче, чем обычно.
Ешь их сам, прошептала Вера, когда они въехали в Киев. Я не могу.
Ты хоть понимаешь, что мама всё поняла? устало спросил Марк.
Что поняла?
Всё. Она видела. Она не глупая.
А меня ты понимаешь? вдруг резко спросила Вера.
Марк молчал.
Она зашла на кухню, открыла чистый холодильник, посмотрела на полочки, вымытую доску, взяла мыло, долго мыла руки до локтей, как перед операцией. Потом стояла, размышляя, можно ли отмыть то, что въелось в память. Не знала.
Единственное, что было ясно больше она никогда не притронется к котлете, приготовленной Галиной Васильевной. Никакие уговоры, никакие слёзы и угрызения совести не смогут заставить её иначе.
Через пару дней Марк пожарил те самые котлеты, навалил себе пюре, нарезал огурцов.
Будешь? предложил Вере вилку с котлетой.
Нет, тихо ответила Вера. Спасибо.
Она ушла в комнату, включила телевизор погромче, чтобы не слышать, как жует Марк.
В тот момент она поняла какая-то тонкая струна в их семье лопнула. Всё из-за обычной женской руки, которая почесала там, где чесалось сильнее всего.
Вера закрыла глаза. Решила, что думать об этом больше не будет. Жизнь продолжалась, а теперь только с тем, что готовишь сам, только с чистыми руками. И только с верой в ту простую чистоту, которую можно отмыть водой и мылом.
