Изменчивая память о папе.
Мария Федоровна уже целый час бесцельно плутала по дворам Бабушкиной улицы учитывая, что от её хрущёвки до хлебного киоска в центре Днепра идти не больше пяти минут, но этот вечер показался особенно туманным и давящим. Возвращаться домой не хотелось до дрожи в усталых руках: там её ждали только ледяной чайник, паркет с залипшими грязными тапками и круглый пухлый кот Тимоша, ставший единственным другом за эти годы, если не считать старого телевизора Горизонт. Голоса мариупольских ведущих жужжали с утра до поздней ночи только так можно было сохранять иллюзию гостей, смеха, даже споров.
Колени ныли, подошвы как будто приросли к асфальту, морось соткала мокрое кружево на очках, но Мария упрямо свернула на сиротливую детскую площадку. На лавке под облезлым железным грибком присела, спрятав ладони в карманы поношенного пальто цвета печёного песка пальто держало запах осени уже восемь сезонов подряд, и менять его не было ни смысла, ни гривен.
Когда-то всё было другим при Сергее, её муже: дом гудел голосами детей, Иваном и малышкой Дариной, вечерами пахло супом или корицей, цвели фиалки на подоконнике. Сергей ушёл пятнадцать лет назад, дети давно растворились в других городах и судьбах. Иван теперь в Киеве с семьёй, изредка шлёт мамо, вітаю, цьомаю и фото малышей, похожих на далёких дворцовых ангелов. Дарины, ее гордой мечтательницы, вовсе не видно она исчезла в Харькове, вышла за какого-то программиста, выкладывает в сеть снимки у моря, поздравляет строго по датам, как через силу.
Вокруг стелился дождливый вечер: по асфальту трудилась важно и смешно тощая ворона, будто пародируя скуку пенсионерки. Мария с горечью вспоминала, как хотела окружить себя внуками, ждать звонком, встречать каникулярными пирогами, но Иван звонил раз в месяц, обычно устало бросал: Мам, ну у нас багато роботи, діти підхворіли. Вибач А от Дарины были только скупые переводы пару сотен гривен на карточку да редкие всё добре?, словно чужой человеческий контакт.
Пенсионные дни текли вязко, повтором старых снов: проснуться включить телевизор, покормить Тимошу, сварить манку и вернуться к прямому ефиру, потом обед, потом прогулка среди неровных клумб, потом долгий вечер у экрана и забытая ночь. Иногда она ругалась с дикторами вслух, критикуя политиков, а Тимоша только томно машет хвостом и уходит на подоконник дремать, будто всё давно понял.
Сегодня особенно не хотелось домой. Поэтому, когда туман пролился ещё гуще, она только поплотнее закуталась в шаликовую шапку и устала прикрыла глаза как бы раствориться.
Мария? растаял в сыром воздухе шепот. Мария Федоровна, это вы?
Она вздрогнула. На краю скамейки, на газетке, присел кряжистый сутулый сосед Григорий Александрович. Всегда был рядом во дворе, тоже гулял в одиночестве, улыбался лениво, облокотившись на деревянную трость и поправляя кепку. Они иногда встречались в лифте, обменивались вежливыми здоровеньки були и расходились.
Гриша? удивлённо кивнула она. В такую погоду и вы сюда?
А куда ж нам? усмехнулся он, вытаскивая из кармана тёплую флягу. Вот, думаю, сижу с окна смотрю: вы как памятник. Думал, может плохо стало, решил выйти. Бренди у меня сто гривен на рынке, но душу греет.
Мария хотела отказаться но чего стыдиться? Протянула руку, отпила немного. Глоток как будто пробудил кровь.
Спасибо, неловко улыбнулась она. Гриша, а вы чего одни?
Сыновья разъехались, Надежда с минуту задержался взгляд на пыльных стеклах, будто что-то вспоминая. Три года как нет. Сын в Львове, второй под Одессой. Приезжают редко, звонят по воскресеньям. Мы с вами, видно, две половины одной буханки.
И правда: одиночества как две капли дождя рядом, но не смешиваются. Они замолчали, слушая, как капли ударяли в жёлтый свет уличного фонаря.
Вы знаете, Мария, шепнул вдруг Гриша, я давно смотрю за вами. Как вы идёте, как носите это пальто Я всё думал познакомиться поближе. А сегодня и дождь, и тоска значит, пора.
Мария удивленно улыбнулась, впервые за месяц почувствовав лёгкость, как будто чужой глаз согрел её изнутри.
Присматриваете? А не надоело?
А чем ещё заниматься? улыбнулся он. Я привык: если вас нет на прогулке начинаю волноваться.
Давайте гулять вместе, вдруг осмелился он. Вдвойне веселей.
По рукам, развеселилась она.
И дни стали меняться. В стареньком парке под облетающими липами они встречались вечерами, болтали он про детали на моторном заводе, она про бухгалтерские книги и радость первой зарплаты. Мария думала: неужели в её возрасте бывает радость встреч? Даже кот Тимоша стал менее угрюмым; появилось тепло, запах пирожков. Потом Гриша принёс свои домашние тапки, зубную щётку, и вдруг оказалось: жить вдвоём можно просто, без пафоса.
Но память не давала покоя: всё казалось будто она предаёт Сергея, своё прошлое, и детям не объяснить. Гриша уважал её молчание: Не спеши, Мария. Сама скажешь когда захочешь. Шло время, и вот дети собрались на юбилей привезём тебе корзину кондитерских, внуков и гул.
Гриша, дети приедут, сказала Мария, а голос стал тонким-тонким. Ты не возражаешь, если если побудешь у себя? Я поговорю с ними.
Я для тебя кто тень на стене? с грустью в голосе спросил он. Ну хорошо, Марийка, сделаю как скажешь. Только запомни: никто не должен прятать счастье под подушкой.
Дети её встречали шумно. Но когда она вечером рассказала обо всём, на кухне повис мертвый воздух. Иван нахмурился: Мама, ти що? Це наша квартира і тата наша память!. Дарина тихо и чужо: Мне соромно перед Артемом… Мама, ты не спрашивала, можно ли? И Мария, сжав ладони до боли, слушала, как её ощущение жизни превращается для детей в упрёк и стыд: Или мы, или он выбирай.
Ночью Мария лежала в темноте, ощущая, как через стену идёт тяжёлое дыхание квартиры, и думала: Зачем же любовь взрослеет с болью?.
Дети уехали раньше времени, оставив подарки в прихожей и тишину. Она погладила одного только Тимошу. Потом дрожащими руками позвонила Грише: Не приходи больше. Прости. Ведь я мать, я должна.
Он молчал долго. Потом тихо сказал: Ты поступила так, как могла, Мария. Но счастье не чужое, оно твоё.
День за днём Мария снова стала незаметной. Вечера стали неспешными, телевизор стал громче. Тимоша смотрел в дверь, скучал по тихим голосам.
Прошло полтора месяца. И вот, возвращаясь из аптеки, Мария встретила соседку-тётю Зосю сплетницу. А чего Гришу не видно? Заболел, наверное. Совсем исхудал, а сын приезжал ненадолго.
Марии стало страшно: Он болеет, а я? Дома долго смотрела на телефон, потом собрала волю в кулак и позвонила голос Гриши слабый, как после долгой болезни. Мария, ты зачем? Твои дети не разрешили
Да какая теперь разница? выдохнула Мария. Ты мне нужен.
Она пришла к нему тихо, срастаясь с этим моментом, будто две половины медного венчика. После ужина сказала твёрдо: Я поговорю с Иваном и Дашкой. Больше не позволю собой командовать. Моё счастье моё дело.
Мария, не надо ссориться, робко возразил Гриша.
Надо, сказала она. Я тоже человек.
На следующий день, едва рассвело, Мария позвонила сыну:
Иван, начала она, прямо, без заходов. Я решила. Я с Григорием Александровичем. Хотите приезжайте, нет ваше дело. Я вас люблю, но больше выбирать за меня не позволю. Я не предаю папину память. И не вам меня судить.
Тот вздохнул тяжело: Мама. Но через неделю Дарина прислала sms: Приезжай к внучке, коли хочеш. Про Гришу не говори, не хочемо це чути.
Мария убрала телефон, вздохнула отяжелевшей грудью. Но рядом был Гриша его рука и тихое мурлыканье Тимоши согревали куда лучше любых слов. И телевизор теперь включали только вечером, ради фильмов, потому что настоящие разговоры стали важнее эфира.
Гриш, сказала Мария Федоровна, улыбаясь, а давай завтра вареники с творогом налепим?
Давай, и глаза его заблестели. Я творог куплю, а ты замесь тесто.
