Меня нет
Ты опять купила эту ерунду? Геннадий поставил пакет на стол, банки стукнулись друг о друга. Сколько раз говорил: никакого «Велура». Даром не нужен, а денег как будто не знаешь, куда девать.
Я стояла у окна и смотрела во двор. Там девочка лет семи гонялась за голубями, те поднимались облаком, с шумом взлетали, а потом снова опускались на серый разбитый асфальт. Я смотрела на них и не могла вспомнить, когда в последний раз покупала что-то себе просто так. Просто потому что захотелось.
Это крем для рук, Гена. Триста восемьдесят гривен.
Триста восемьдесят это не мелочь. Ты считать забыла?
Я промолчала. Повернулась, достала из пакета баночку, поставила рядом с геранью на подоконнике. Герань давно не цвела, я всё собиралась ее пересадить, удобрить, но всё было не до этого.
Нина. Я с тобой разговариваю.
Я слышу, Гена.
Я пошла на кухню, открыла холодильник, стала думать о том, что готовить. За спиной узнаваемо звучали его тяжелые шаги, потом хлопнула дверь в кабинет. Я выдохнула.
Мне пятьдесят восемь. Я живу в Днепре, в трёхкомнатной квартире на улице Сечевых Стрельцов. С Геннадием Павловичем Ларионовым мы вместе двадцать девять лет. У нас взрослый сын Алексей, он работает в Киеве, звонит по воскресеньям, иногда забывает. Есть дача за городом, сорок километров от Днепра, есть машина всегда водит только Геннадий. Работаю почти всю жизнь в городской библиотеке: в отделе абонемента, уже восемнадцать лет.
Жизнь была свою не отнимешь.
Достала куриное филе, положила на доску, нож взяла, но не разрезала. Просто стояла.
Во дворе уже никого не было: девочка ушла, голуби разлетелись по окрестным крышам. Асфальт серый, в трещинах прошлогодняя трава.
Я вдруг осознала: стою с ножом, а не режу. Просто стою.
Положила нож, вернулась к окну. Открыла баночку крема, вдохнула легкий, цветочный запах. Намазала немного на руки кожа быстро впитала, и будто кто-то взял меня за ладонь и удержал.
Я закрыла банку, вернулась к куриному филе.
Та ночь была совсем обычной. Геннадий поел молча, посмотрел телевизор, лег спать. Я долго сидела на кухне с чашкой холодного чая, перебирала старый журнал про дом и сад, не особо читая.
Утром пришла в библиотеку и застала Людмилу Иосифовну в слезах у периодики.
Люда, что случилось?
Людмила Иосифовна на три года старше меня, проработала в библиотеке дольше всех, знала каждую книгу наизусть. Никогда ее не видела плачущей.
Ничего, Нина, пройдет Личное, вздохнула, вытерла глаза платком.
Если хочешь расскажи.
Да чего тут рассказывать. Дочка вчера позвонила. Сказала: «Мам, ты устарела». Просто сказала и все. Устарела…
В каком смысле?
В самом прямом. Я ей совет дала, как с мужем разговаривать, ну как привыкла с людьми по-доброму, попроще. А она: «Мам, ты из прошлого века. Ты не понимаешь, как сейчас». Вот и думаю может, она права.
Не права, тихо сказала я.
Ты-то откуда знаешь?
И я не знала, что ответить. Мы просто молча постояли вместе, среди запаха книг и старого дерева, и разошлись по отделам.
В обед вышла на улицу: апрель холодный, но солнце светит. Прошла до сквера, села на лавочку, закрыла глаза чувствовала, как свет тыльно нагревает веки. Думала о Люде, ее дочери и о слове «устарела». А потом о себе.
Я, Ларионова Нина Сергеевна, по девичьей Комарова, родилась в Днепропетровске в 1966-м. Окончила педуниверситет, филфак. Замуж вышла в двадцать девять, по тем временам поздно. Геннадий был инженером, серьезный, казался надежным. Через год родился Алеша. Декрет, потом полставки, потом перевезла к себе мать, ухаживала до самой ее смерти, вернулась на работу. Аккуратно жизнь устраивалась. Без особых потрясений.
Но где-то в этом аккуратизме я кое-что потеряла. Что-то, даже не знала, как назвать его. Но знала, что было да давно исчезло.
Открыла глаза напротив лавки белым цветом цвела алыча. Я вспомнила, что не рисовала, наверное, лет тридцать. Раньше в институте рисовала пастелью, для себя, просто так. А потом стало некогда, потом стеснялась, потом забылось.
Достала телефон, позвонила Алексею. Ответил быстро, слышно занят.
Мама, привет, все нормально?
Просто хотела услышать.
Мам, я сейчас на собрании, перезвоню вечером, ладно?
Конечно, перезвони
Он не перезвонил. Стало обидно, но знакомо. Привычно.
Вернулась на работу, досидела до шести, купила по дороге хлеб, домой шла по одной и той же улице, уже восемнадцать лет знаю каждый прыщик в асфальте, каждый поворот.
Дома Геннадий раньше меня. Вычитка новостей за компьютером. Я направилась в кухню.
Ужинать будешь?
Потом поем.
Я поставила воду для чая, нашла в холодильнике суп, погрела. Посмотрела на крем, который стоял на окне баночка маленькая, нарядная. Геннадий, наверное, прав. Триста восемьдесят гривен, зачем. Но запах был хороший. Оставила банку.
Прошло две недели, жизнь шла своим чередом. Однажды в библиотеку пришла Светлана.
Я сразу заметила женщину лет сорока пяти, яркое вишневое пальто, короткая стрижка, строгая осанка. Она подошла: записаться хочет, нужна литература по психологии, и еще что-то про акварель.
По акварели? удивилась я.
Да. Раньше немножко рисовала, хочется попробовать снова.
Я оформила ей карточку, показала полки. Светлана уверенно ходила, выбирала, листала книги, возвращала на место. Я на нее украдкой поглядывала: что-то в ней было особенное, какая-то спокойная собранность. Как будто ей хорошо с самой собой, и этого достаточно.
Через полчаса Светлана подошла с двумя книгами:
А вы сами читаете литературу по психологии?
Иногда.
Вы давно здесь работаете?
Восемнадцать лет.
Она посмотрела на меня, будто действительно слушая.
Это много
Да.
Вам нравится?
Пауза. Ответ вроде легко а не ответишь сразу.
Нравится Книги нравятся, люди нравятся, место привычное.
Привычное, повторила она, как будто пробуя слово на вкус.
Взяла книги и ушла.
Через неделю пришла снова вернула одну, попросила что-то интересное про акварель. Я нашла альбом, предложила. Светлана вдруг спросила:
Не хотите попробовать?
Что именно?
Рисовать. Я хожу на мастер-классы по субботам, небольшая группа, приходите.
Я почти хотела отказаться уже готвола сказать «нет», но почему-то спросила:
Где проходят?
Арт-пространство «Белый свет», улица Шевченко, одиннадцать утра.
Вечером я смотрела на бумажку с адресом то в кармане, то на окне рядом с кремом. Геннадий не спросил ни о чем он в последнее время вообще ничего не спрашивает, разве только если о деньгах.
В пятницу за ужином я попробовала сказать:
Завтра иду утром на мастер-класс по акварели. Знакомая пригласила.
Кто?
Новая читательница из библиотеки.
И сколько это стоит?
Не узнавала пока.
Ну иди, если заняться нечем.
Он уже привык к своему быту. «Заняться нечем», «Опять», «Зачем», «Сколько стоит» эти фразы я слышу двадцать девять лет.
Пойду, ответила я.
Утром встала пораньше, надела обычный серый свитер, темно-синие брюки. Посмотрела на себя в зеркало чуть внимательнее обычно не задерживаюсь. Лицо не молодое, но и не чужое, глаза живые, волосы седеют, но густые. Причесалась иначе, нанесла чуть-чуть крема на руки и шею.
В арт-пространстве «Белый свет» на втором этаже старого дома оказалось бело, уютно, окна большие. Я нашла группу: четыре женщины, мужчины один лет пятьдесят, крепкий, в клетчатой рубашке. Все сидели за длинным столом, перед каждым стакан воды, лист бумаги.
Нина! Светлана улыбнулась, махнула рукой. Рада видеть!
Я села рядом. Ведущая мастер-класса, молодая Зоя, быстро объяснила: рисуем ветку сирени. Беру кисть рука дрожит не от волнения, а от непривычки.
Не думайте о красоте, думайте о цвете и воде, говорит Зоя.
Я делаю мазок фиолетовая краска течет, смешивается с голубым Смотрю, как краски живут своей жизнью, не всегда слушаются меня, и это даже хорошо Рядом Светлана хмурится сосредоточенно, мужчина рисует слишком тонкой кистью недоволен.
Час прошёл быстро. На листе не ветка сирени, а пятна, размытое сиренево-синее, но что-то в этом было настоящее, живое.
Красиво, заметила пожилая женщина напротив, Галина.
Не думаю, отвечаю я.
Я думаю. Настроение есть.
Может, и в самом деле.
После занятия Светлана предложила кофе в маленькой кафешке. Мы сели у окна, взяли кофе.
Вам понравилось? спросила она.
Да. Не думала.
Я так и знала. У вас взгляд необычный будто что-то хотите сказать, но ещё не решаетесь.
Давно в Днепре?
Три года. С Казани переехала, после развода.
Как приняли перемены?
Сначала трудно, потом легче, а потом даже интересно.
Интересно?
Узнавать себя, жить одной, не зная даже, кто ты на самом деле. Оказалось, я многое о себе не знала. Она улыбнулась тепло. А вы замужем?
Да, двадцать девять лет
И как?
Я мешаю кофе ложкой, хотя и не надо.
По-разному.
Она не стала добиваться, это мне понравилось.
Домой я пришла к часу дня, Геннадий смотрел футбол не поинтересовался, как мое занятие. Пообедала одна, прикрепила рисунок сирени к стене у герани. А на одном стебле герани обнаружился бутон красный малюсенький, я прежде не замечала.
Так потянулись недели. По субботам мастер-классы, после разговоры со Светланой, иногда дольше, чем само рисование. Я рассказывала про библиотеку, про любимые книги, Светлана про работу, про дочь, которая в Казани учит английский, про Казань, которую любит.
Тебе не одиноко? однажды спросила я.
Бывает. Но совсем другое одиночество, чем раньше. До развода я была рядом и все равно одной. Это тяжкое чувство. Теперь одна, но не одинока. Понимаешь?
Я поняла. Внутри будто что-то сдвинулось как весной лед на Днепре.
В мае библиотеку вызвала администрация готовить мероприятие, к районным Дням культуры. Заведующая, Марина Юрьевна, спрашивает:
Идеи, коллеги?
Я молчу, но внутри как будто что-то просится наружу.
Может, совместный литературный вечер? Люда предлагает.
Мы это делаем всегда. Хочется по-новому.
Может, вечер женских историй? сказала я вдруг.
В каком смысле?
Настоящие истории. Не из книг, а от нас самих, от женщин, которые здесь живут. Без пафоса, обыденно кто что делает, кто рисует, кто вяжет, кто лепит.
Необычно, удивилась Марина Юрьевна.
Зато живое.
Кто возьмёт на себя?
Я, почему-то сразу сказала я, и удивилась.
Приняли с интересом. Я позвонила Светлане она повеселела:
Вот это вы! И Галина пусть будет она ведь керамику делает.
Галина Трофимовна согласилась сразу главное, не давать ей долго выступать, теряется.
Я поняла, что создаю что-то свое, не выдерживаю порядок, а двигаюсь вперед. Впервые за долгое время.
Геннадий заметил перемены. Как-то вечером, увидев меня за тетрадкой, мимоходом спросил:
Опять работаешь?
Да, готовлю программу.
Он взял кувшин:
Ты постоянно чем-то занята.
Это плохо?
Суп был холодный.
Прости, разогрею в следующий раз.
Он ушел и не про тот суп, не про то, что я стала отмеченной жизнью, а про холодное блюдо.
В июне состоялся вечер пришло больше тридцати человек. Я вела сама, говорила просто: «Собрались чтобы услышать друг друга». Галина начала рассказывала, как выходила на пенсию, пробовала глину «поняла, что у меня есть руки». Зал засмеялся доброжелательно.
Потом Светлана как уезжала из Казани, начинала все сначала. «Я боялась не нового, а прежнего», сказала она. Я запомнила.
Наталья Ивановна, пенсионерка-учительница, прочла стихи, сначала тихо, потом уверенно зал аплодировал.
Вечером я с Людой собирала стулья, убирала чашки:
Хорошо получилось, Люда заметила, Ты умеешь с людьми, ты всегда умела, не признавалась себе просто.
Правда, подумала я. И грустно, и хорошо: почему впервые за восемнадцать лет?
Геннадий спал уже. Я тихо прошла на кухню, выпила воду. Герань расцвела четыре алых соцветия. Я легла спать с ощущением чего-то нового в себе.
Утром:
Как прошёл вечер? спросил Геннадий.
Хорошо. Много людей было.
Есть-то что-нибудь было?
Чай только.
Чай не еда, буркнул он, уткнувшись в телефон.
Я выпила кофе на балконе. Двор был пуст, пахло липой. Геннадий его забота в том, чтобы накормить, и есть разница между формой и содержанием, которую раньше я не замечала.
В июле вдруг позвонил сын не в воскресенье, а в среду:
Мам, привет. Всё у тебя нормально?
Хорошо, Лешенька. А что случилось?
Так, просто. Мне Светлана написала через социальные сети, сказала, что ты замечательно ведёшь мероприятия, добилась настоящего успеха. Я удивился. Ты раньше не рассказывала.
Ты и не спрашивал.
Прости Расскажи.
И я рассказала, про мастер-класс, про Галину, Наталью Ивановну, про то, сколько пришло людей.
Молодец, мама, сказал Леша. А папа рад?
Привычно, ответила я.
Это как?
Я ещё не знаю.
В августе он приехал в гости четыре дня, сыр и орехи привёз, сидел за столом, слушал внимательно. Однажды сказал:
Мама, ты стала другой. Как будто больше Не пойму. Ты рада?
Да Хотя немного страшно: когда видишь себя и жизнь яснее, видишь и все вокруг это не всегда легко.
Папа замечает?
Папа замечает холодный суп, сказала я, и тут же пожалела.
Всё честно, Леша посмотрел серьезно. Говорила с ним о том, что тебе нужно?
Я это плохо умею.
Попробуй.
Он уехал, а я застилала постель, думала двадцать девять лет не пробовала всерьёз говорить о главном. Молчала ради привычки, ради покоя, Геннадий умел смотреть так, что разговоры замолкали еще до начала.
В сентябре Марина Юрьевна вызвала меня предложили повторить женский вечер, уже в масштабе района. Платить будут больше.
Я согласна, сразу решила я.
Вы изменились этим летом, Нина Сергеевна. Только в лучшую сторону, живее стали.
Я вернулась в зал, поздоровалась с читателем, выдала книжку. Смотрела на библиотеку: впервые как на своё место, а не промежуточное существование.
Дома что-то тоже стало меняться. Геннадий стал замечать, что я допоздна, что ухожу по субботам, что у меня новая подруга.
Кто эта Светлана?
Подруга.
Когда завела?
В феврале, в библиотеке познакомились.
Каждую неделю с ней?
Да.
Впервые я смотрела на него открыто, без прежней защиты и увидела растерянность.
Я не запрещаю, просто не привык, признался он.
К тому, что у меня есть дела?
К тому, что у тебя есть жизнь помимо меня.
Ген, ты рад этому?
Не знаю. Наверное, не привык. Ты всегда была рядом, а теперь по-своему.
Но я не ушла, я здесь.
Здесь, но другая.
Я смотрела на его сутулую спину у окна. Ему шестьдесят один, он тоже стал старше, пока я не замечала.
Гена, когда мы последний раз разговаривали не о продуктах, не о машине, а просто по-людски?
Он не нашёлся, что ответить.
Вот именно, сказал я.
Ноябрь принёс районный вечер готовила три недели, восемь участниц, выставка керамики. Светлана помогала, мы виделись часто, гуляли по набережной Днепра даже осенью.
Однажды я сказала:
Не понимаю, как жила раньше.
Просто по-другому, ответила Светлана. А сейчас когда иначе начинается, тогда и начинается, не раньше.
Мне пятьдесят восемь.
И что?
Не поздно?
Нина, есть женщины, что в тридцать пять уже как музей под стеклом. Вы не из них. В пятьдесят восемь только начинается.
Я улыбнулась:
Я ведь каждую неделю рисую. Уже девять месяцев.
Я знаю.
И сегодня написала текст впервые сама. Не с чужого шаблона.
У вас живые слова, это лучше из всех.
Вечер в ноябре: семьдесят человек, зал полон. Я открываю говорю о том, что в каждой женщине что-то свое, что часто долг ждет, чтобы быть замеченным, что возраст не закрывает, а открывает двери.
После подошла Евдокия Михайловна, восемьдесят три года:
Девочка, вы про меня говорили?
Про всех нас.
Нет, именно про меня Я ведь раньше вышивала, потом решила, абсурдно. А сегодня думаю может, стоит опять попробовать? Восемьдесят три года, да смешно
Совсем не смешно.
Декабрь. Я веду уже сама литературный кружок при библиотеке, по средам собирается шесть-семь человек, обсуждения жаркие, я едва успеваю говорить.
Дома напряжённо, но не скандалов, просто тягостно. Геннадий молчит. Я поняла: ждать, что он заговорит первым бессмысленно.
Воскресенье, декабрь, я сажусь к нему:
Ген, мне надо поговорить.
Говори.
Я долго была будто меня нет жила, работала, ездила на дачу, но изнутри не чувствовала себя настоящей. Часть моя вина, часть то, как мы рядом живём.
Ты хочешь развода?
Не знаю, чего хочу. Я хочу, чтобы мы говорили по-настоящему. Чтобы ты видел меня, не бытовые вещи меня живую.
Он опустил взгляд.
Я не умею Не учили.
Я тоже. Но хочу попробовать иначе.
Он смотрел на снег. Потом посмотрел на меня по-настоящему растерянный.
Ты сильно изменилась. Я порой не понимаю.
Я знаю.
Но не хочу, чтобы уходила
Тогда попробуем вместе не обещаю, что легко.
Январь с морозом, чистым светом. Работа, кружок, рисую по субботам всё больше. Светлана помогает, советуемся о весеннем фестивале.
С Геннадием стало говорить чуть проще, иногда нет. Я стараюсь, иногда жду, иногда и занимаюсь своим.
В феврале он вдруг сказал ужиная:
Я был у врача недавно.
Что-то беспокоит?
Таблетки прописал давление, профилактика.
Надо было сказать.
Привычка тебя не беспокоить. Ты и так занята.
Я улыбнулась:
Гена, я хочу знать, если тебе плохо. И ты знай, если мне плохо.
Ладно, буду.
И я.
На окне цветёт герань, рядом рисунок яблоневой ветки. Геннадий посмотрел:
Хорошо вышло. Ты смогла.
Учусь.
Позвонила Люда:
Нина, дочка приехала, мы помирились.
Радость.
Вот хочу и акварель попробовать у тебя на мастер-классе!
Конечно, у всех сначала не получается это и есть смысл.
Люда пришла, кисть держала неловко, но засмеялась «Ну, в следующий раз».
Март принес первое солнце, я подала заявку на весенний фестиваль. Алеша приезжает в апреле.
Вечерами я записываю идеи в тетрадь, на окне цветёт зелёная герань, бутон готов открыться.
Смотрю на пустую банку крема «Велур» купила новый, такой же, не по настоянию Геннадия, просто себе.
Открываю список: «Что я знаю сейчас, чего не знала год назад» Потом закрываю тетрадь это уже не на бумаге, это внутри.
Поздно звонит Светлана:
Мне предложили работу в Казани Дочка зовёт Я думаю уехать. Как думаешь?
Я смотрю в темное весеннее окно:
Ты уже решила, просто не сказала себе прямо.
Тишина, потом:
Да. А здесь всё равно останется всё, и ты
Мы не исчезнем.
Самара далеко от Казани.
Ты сама говорила: иначе начинается, когда начинается.
Умная была!
И есть.
Нина, можно честно: ты счастлива?
Я смотрю на цветы, рисунки, на свои руки:
Я стала собой наверное, это важнее.
Тогда я рада за тебя.
А что будешь делать, если я уеду?
Я смотрю на белую страницу.
Продолжу, говорю я.
