Под гнётом чужих мечтаний
В этот странный, зыбкий, будто нарисованный вечер Полина стояла посреди киевской хрущёвкивроде своей квартиры, а вроде и вовсе не своей, с оконными рамами, которые упрямо шептали чужие слова. Она смотрела на свою дочь, Арину, чьи глаза напоминали осенние дождливые переулки. Вокруг поползли тени, и слова матери зазвучали не голосом, а как будто грохотали по пыльному коридору:
Да чтобы я тебя на руках унесла за такие мысли, прохрипела Полина, сжимая свои сухие руки, будто бы готовясь отбросить ближайший стул. За кого меня принимаешь? Ты хоть знаешь, сколько гривен я в тебя вложила? Сколько надежд?
Арина моргнула кротко, по щекам текли слёзы, которые невозможно было вытереть они катились не на лицо, а внутрь, в самую душу, где уже давно было слишком холодно.
Мама я вообще не понимаю, кто я, пробормотала она шёпотом, будто разговаривая не с матерью, а с тёмной фигурой за окном. Ты ведь говорила раньше, что до учёбы о семье думать нельзя Я запуталась, прости Я Мне всего восемнадцать, я ещё не жила
Но Полина была похожа на ледяную статую, слишком гладкую, чтобы на ней осталась хоть одна слеза.
Или замуж, или вон отсюда, почти пропел голос матери, и в этой песне скользили нотки далёкого украинского ветра. А про деньги забудь: копейки тебе не дам. Поди, работай, если такая гордая. Я ж не молодею; ты что, не чувствуешь, как годы по мне ползут? Мне нужен внук, нужен сейчас, пока я ещё могу носить его на руках по Подолу
У Арины что-то скрючило внутрибудто мышцы сердца решили перевязать друг друга узлом. Казалось, что она смотрит на себя в трёх зеркалах сразу, и во всех трёхчужая.
Мама
Не мамкай! крикнула Полина, завершая свою арктическую арию. Со своим этим Димой я уже всё решила. Он тоже согласен. Ну, сначала крутил носом, да только я ему быстро объяснила, кто в нашем доме главный.
Арина невидяще пятится стены плывут, мебель исчезает, только серый свет потолка остаётся прежним.
Ты к нему пошла удивилась Арина, думая, что сейчас провалится сквозь паркет прямо в сумрак подвала. Мама! Зачем ты это делаешь Мы с Димой даже не любим друг друга, понимаешь? Он точно будет ходить налево, а ясидеть с ребёнком на руках в этом тараканьем царстве!
Улыбка матери напоминала монотонную мантру, которую повторяет пожилая церковная свеча.
Поздно отступать. Теперь только ребёнок и будущее. Я помогу, конечно. Академический отпуск тебе выпишем, а внука нянчить я люблю
Шум в голове Арины становился похож на советскую радиопомеху. Почему всё так расслаивается, почему слова матери ещё недавно были о счастье и поступлении, а теперь только квартиры, учёбы и контроль. Она думала о больнице, надеялась проскользнуть мимо материнских глаз и решительно забыть про этот разговор, но всё случилось наоборот.
А Дима становился почти тенью: отделился от её реальности, не смотрел в глаза, отвечал обрывками фраз, забывал про их общее прошлое. Он отчуждённо сказал: «Я тут ни при делах,»а потом согласился на свадьбу после пугающих визитов Полины, и Арине казалось порой, что ей снится спектакль, где она лишь статист.
***
Видение ЗАГСа вспоминалось как кадры чёрно-белого фильма эпохи перестройки: голые стены, продавщица справок устало ставит печать, короткие кольца из дешёвой латуни тянутся к их пальцам. Ни цветов, ни гостей. Свадьба, в которую будто бы бесшумно заполз тараканимя ему «обязанность».
Полина держала контроль теперь Арина ела только по расписанию матери, пахла витаминами и книжной пылью, а каждое утро становилось похожим на сон, где мама надзиратель, а дочь фигура из советского плаката по уходу за беременными.
Арина жила, не дыша, ни плача, ни смеясь. Копила гривны, шептала желания на одну ночь и только изредка смотрела на город за окном, озарённый призрачным светом Крещатика будто ещё не всё потеряно.
Отец исчездовольный, что исполнил долг, а бабушки и дедушки растворились вместе с первым киевским снегом. Оставалось слушать вечные поучения и мечтать о побеге хоть через год, хоть через два, накопив достаточно на дешёвую комнату где-нибудь на Оболони.
Однажды знакомая Васяна по-соседски буркнула: «Некоторые с детьми справляются сами, а ты капризничаешь. Давно бы съехала!» Но общежитие на соседней улице было мрачно, как в фильмах Тарковского: мужчины с ржавыми кастрюлями, запах курева, полицейские мигают фарами в ночи. Съём квартиры огромные суммы, даже если работать ночью и скрываться от реальности.
***
В мутном полусне Арина увидела, как её муж Дима, прямо на миграционной полосе между кухней и гостиной, отказывается идти в магазин. Пальцы молниеносно бегают по клавиатуре, за окном виднеется силуэт матери смешивается с електрическими всполохами заката над Днепром.
Погуляй, полегчает, отмахивается Дима, глядя исподлобья, мне ничего не надо.
Ты ведь обещал устало выговаривает Арина, будто не слова, а птичье перо выдавливая из горла. Только и играешь, ни разу не помог
Дима хмыкает: «Разведусь, как только ребёнку год исполнится, а мама твоя в курсе. Главное родить при штампе».
Чем она тебя купила? Арина пронзает этот вопрос, как иголкой мутное стекло.
Машиной. Мама же хочет внука с бумажкой Всё, не мешай мне.
Двери хлопают, время смешивается с шумом улицы, сон становится вязким. Ребёнка Арина полюбить не может не потому что его не любит, а потому что чувствует, будто бы вся её жизнь завязана на узлах чужих желаний и материнском учёте.
***
Она медленно выплывает в реальность: огромные тополя по обеим сторонам улицы качаются, будто склоняются к земле, машины шумят, как скороговорки. Всё вокруг кажется призрачным. Вдруг удар, визг шин. Да это же сон, думает Арина, только он очень громкий.
***
Она пришла в себя, разносится по палате сквозь ватные стены голос, будто бы усмешка памяти. Тени людей ходят вокруг, говорит медсестра а потом появляется Полина, в пальто цвета утреннего тумана.
Ну что, счастлива? Сама виновата Ребёнок погиб. И новых, холодный ломкий смех, тебе уже не суждено. Только Нина осталась на ней вся надежда.
Арина не может не плакать. Слёзы текут не просто по коже они стекают в шкаф, в стены, они тают в простынях.
Вещи твои собрала. Приходи, заберёшь. Мамин голос похож на ледяной ветер с Волыни.
Потом Полина долго смотрит в окно, мечтая о том мальчике, которого ей никогда не подарили, и уходит, не прощаясь, растворяясь в прохладе коридора.
***
Лена единственный свет в зыбком мире Арины забирает её из больницы, пересчитывает гривны, греет чаем из липового цвета. Они снимают маленькую квартирку на окраине Львова, где Лена помогает Арине устроиться на работу в местную фирму, расставлять коробки и тихо худеть от забот зато без материнской руки, без контроля.
Шеф, Владимир Владимирович, выглядит как герой фильмов о перестройке: глаза усталые, но внимательные, со своими двумя сыновьями Андреем и Стёпой, оставшимися на попечении после ухода их мамы. Мальчики бегают по квартире, рассыпаются словно шарики на полу, иногда зовут Арину смотреть мультики.
Однажды Владимир разливает чай вечером, когда отчёт выбивается из ритма, и осторожно, будто боясь вспугнуть, предлагает Арине стать женой не по страсти, а по согласию. Они гуляют под осенним львовским дождём, совещаются на кухне, иногда просто молчат, и это молчание кажется тёплым.
Она думает и соглашается не сразу, тяжело, но искренне. В маленькой комнате играют мальчики, по полу разбросаны машинки, а мама Арина читает сказки на ночь и иногда вдруг непроизвольно улыбается деревьям за окном.
Владимир берёт заботу на себя: покупает ей книги для поступления, приносит булочки с маком к вечеру, иногда помогает мальчикам делать уроки. Арина чувствует, что впервые в жизни её любят не за баллы, не за внуков, а просто так.
***
Праздник проходит тихо. Владимир ведёт Арину к расписной двери, мальчишки крепко держатся за её пальцы. Позже они всей семьёй играют в шахматы, собирают из каштанов маленькие человечки, живут будто на приглушённом свету но в этом полумраке тепло и живы.
Порой Арине снятся странные сны: мама Полина одна, перебирает чужие письма, шепчет «Сыночек», но слышен только смех чужих детей в соседних квартирах. Старшая дочь уехала в Польшу, прислав короткую открытку: «Мама, мне хорошо, и я больше не хочу по-твоему». Ответа больше нет.
Арина теперь строит свою жизнь на обломках того сна, который был выдуман для неё чужими руками. Она учится заочно, справляется с работой, с новыми бюджетами, проверяет уроки, печёт торты с маком на праздники и всё чаще ловит себя на мысли: «Впервые я жива».
***
Город Львов растворяется в тёплой осени. Парк шумит кленовыми листьями, мальчики Миша и Саша бегают по краю лужи, в которой отражается небо и чьи-то сны. Арина берёт за руку Владимира, мальчишки зовут посмотреть, сколько облаков уместилось в одной луже.
Странно, как в этом зыбком мире, где всё зыбко и призрачно, вдруг появляется твёрдое счастье не от того, что так надо, а от того, что оно здесь, своё, настоящее. Арина улыбается, держит мальчиков за руки, рядом муж, впереди парк, в глазах слёзы, но они теперь светлые: больше не больно.
И счастье не громкое, а будто бы вылепленное из тополиного пуха, из запаха чая и невысказанных слов.