Дневник Светланы, 9 марта, Киев
Иногда мне кажется, что запах праздника остаётся в квартире дольше, чем воспоминания. Сегодня, разбирая последствия вчерашней «вечеринки просто так», я снова ловила в воздухе шампунь, шампанское и… мандарины. Мандарины никто и не ел, но аромат засел между шторами и ковром, между моими мыслями слишком прочно, чтобы просто выветриться.
Сижу на кровати, обнимаю колени. На подоконнике до сих пор лежит осколок вазы, той самой, с синими узорами украинская керамика, подарок маминой сестры. Тётя Лида, если ты всё ещё где-то здесь, прости меня. Конечно, я опять не убрала с вечера, и по полу под ногами хрустят фантики, а под батареей, как улитка, свернулась розовая резиновая перчатка с облезшим бантиком как символ всех моих незавершённых обещаний.
«Ты лучшая хозяйка на свете! Олеська» светится розовый листок под подушкой. Олеська моя двоюродная сестра, этот ураган, который всегда приносит жизнь туда, где вроде бы уже всё устроено. Она обводила каждую букву «о», превращая их в маленькие кружки узнаю её почерк, хоть и закрываю глаза.
Вчера они кричали «Света, без тебя никакая вечеринка не состоится!», смеялись, гадали на картах, спорили, кто выйдет замуж за иностранца, а кто переедет во Львов или даже Минск. Кот Мурка сбежала во время танцев на табуретке и сныкалась под столом. В ванной теперь праздник из блёсток: они не уходят даже горячей водой, оседают на коже и в голове.
Я смотрю на записку Олеси, на разбитую вазу, на исписанные бокалы губной помадой. И думаю: почему мне после таких вечеров всегда тревожно и пусто? Почему я снова даю согласие «Ладно, пусть приходят», когда внутри уже нет ни сил, ни желания делить свой уют с чужой неразберихой? Почему мне проще убраться после гостей, чем сказать Олесе: «Знаешь, в следующий раз отмечайте у себя»?
Телефон вибрирует на тумбочке, высвечивается: «Олеся наш ураган». Слышу её через треск динамика: шум, гром, веселье будто праздник всё ещё здесь.
Света, ты богиня! Девчонки до сих пор вспоминают, как ты вчера выгоняла «духа из шкафа»! Светка-маникюршица сказала, что теперь только у тебя захочет рожать! кричит в трубку.
Я смотрю на мандарин в тапке, примотанный бумажкой «чтобы жизнь была сладкой». Почему теперь этот мандарин кажется мне издевательством?
Угу, отвечаю я, у меня как дома и ловлю себя на том, что голос дрожит.
Когда разговор обрывается, возвращается тишина такая, что слышна даже кошка, осторожно выходящая из укрытия.
Звонок теперь Таня. Моя взрослая дочь на экране, с чашкой кофе и растрёпанной причёской. Спрашивает, не слишком ли часто я соглашаюсь на эти праздники. Находит у меня новые блёстки (не только на кошке, теперь и на мне). Возмущается: почему, если Олесе сложно, должна страдать моя квартира? Разве мне самой не трудно?
Я долго сижу, смотрю на записку, на перчатку под батареей. Понимаю: я тоже непрошено исчезла из своей жизни как кошка в шкафу. Иногда кажется, что родные, гости, подруги у меня праздник для всех, кроме себя самой. Столько лет я была «домашней», гостеприимной, семейной. А сейчас хочется спрятаться куда-нибудь в бельевой ящик и тоже не выходить.
Таня советует провести следующий вечер без Олеси и блёсток: просто вдвоём попить чай. Не знаю, почему сердце соглашается.
Вспоминаю: когда мама умерла, дом для меня долго не был домом. Пока не расставила всё по-новому, не завела привычные ритуалы. Для Олеси мой дом стал тем самым местом, куда хочется бежать от собственного пустого «чулана». Её квартира на Подоле беспорядок, усталый зелёный диван, пыльная кухня. У меня обои, цветы на подоконнике, мамин плед. У меня уют, за которым бегут не только она, но и её подруги, все эти Ленки, Иры, Маши, которые не помнят, куда сняли обувь, но помнят, что у меня даже кот как на обложке журнала.
Я часто злюсь. Иногда специально покупаю плохое печенье чтобы они увидели, что не всё в моём доме по стандарту. Но гости всё равно смеются, едят, рассказывают новости, а наутро я снова хожу по дому, убираю бусики с дверной ручки, вытаскиваю крошки из-под тостера. И снова думаю: мне в этом уюте не хватает меня самой.
Когда Олеся однажды сказала: «Света, пойдём просто на блинчики», я поняла, как много ей моего дома. Но ведь и мне хочется от чего-то убежать от одиночества, от пустоты, от воспоминаний, которые перед глазами целый день, даже когда за окном весна. А может, мне тоже хочется «настоящего праздника». Но теперь я понимаю: праздник это не когда все дома у тебя, а ты сама себе гость без права на отдых.
Сегодня я решилась набрать Олесе: «В следующий раз давай у тебя, хорошо?» Столько сложных слов стало вдруг легче, когда я сказала их не в голове, а вслух.
Пришла к ней. Стою на ступеньках, смотрю на её дверь: украинские газеты торчат из ящика, веночек криво прибит. Открывает, усталая, растрёпанная.
Её квартира пуста и шумна одновременно. Диван, кучи одежды, не помытая посуда, кофейные кружки с налипшей пенкой, на подоконнике только пустые стаканчики и чипсы. Это комната, где жизнь затаилась в углах, где праздник всегда где-то вне дома.
Разговор тяжёлый. Олеся плачет: «Свет, я прячусь у тебя, потому что только у тебя настоящий дом. А у меня всё развалилось, с тех пор как мамы нет». Я молчу, вспоминая, как сама долго искала, каким должен быть мой дом и для себя, и для других.
Договариваемся: больше не будет вечеринок только у меня. Будем чередовать, по очереди. Посиделки маленькими компаниями, не раз в неделю, а иногда, чтобы не становиться для кого-то из нас очередным пьющим «чуланом». Начинаем с малого: собрали мусор, вымыли кружки, пожарили блины. Просто мы вдвоём.
Вскоре приходит Таня, принесла пакет с яблоками. Смотрит удивляется, одобряет. Говорит: «Теперь у тёти Олеси тоже блёстки» и, правда, серебристая звёздочка застряла у неё на волосах.
Смеюсь, впервые по-настоящему. Сидим втроём: я, Таня, Олеся на маленькой кухне, блины, чай, разговоры. Нет ни торжественных тостов, ни гаданий, ни чужого смеха под моими окнами. Есть честность перед собой, перед сестрой, перед дочерью.
В этом простом чаепитии словно впервые за долгое время я не сторожу чужой праздник, а потихоньку возвращаюсь к себе домой.
