Пустая жизнь Марфы
Снег уже не жёг босые ступни Марфа перестала их ощущать. Только ледяной ветер хлестал по лицу, рукам и шее, пронзал грудь, скрытую лишь тонкой ночной сорочкой. Серебристые волосы, в которых застрял снег, потяжелели, словно сосульки. Вьюга выла, метелила, а Марфа бродила, не понимая, где она заблудилась на собственном дворе. Прижавшись спиной к холодным доскам забора, она сложила руки на груди и тихо запричитала:
Скорее бы уже помереть! Господи, прибери меня! Помереть бы…
Она погибла бы той ночью, если бы не соседка Варвара, что вышла из дома проверить корову не начался ли отёл? Увидев, что дверь у Марфы открыта и изнутри светится тусклый огонёк, Варвара забеспокоилась.
Марфа! Ты там, что ли, возишься?
Но Марфа стояла во дворе, зажмурясь, словно в забытьи, и бормотала всё то же: «помереть», «помереть»…
Варвара ринулась во двор, вбежала через калитку.
Марфа, где ты? Марфа, ну ты и дура старая… Марфа!
Ответить Марфа не могла. Охнув, она осела по забору и, бормоча, уронила растрёпанную седую голову на колени. Сгорбилась. По впалым щекам текли слёзы. Тогда кто-то подхватил её и попытался дотащить до дома, но она была анемевшей, застывшей от холода.
Ах ты, старая! Ну держись, выкрикнула соседка и бегом бросилась за мужем. Вдвоём они внесли Марфу в избу.
После той ночи Марфа слегла. Утром пришла молодая фельдшерка, с удивлением отметила, что для девяноста одного года у неё ни кашля, ни высокой температуры только пальцы ног обморожены. Наклонилась и говорит:
Вам бы в больницу. Машину скорую вызывать будем?
Старуха долго смотрела на темноволосую девушку с румяными от мороза щеками, вздохнула и покачала головой.
Никуда мне не нужно. Здесь полежу. Не трать, голубушка, время на меня. Мне уже ничего не надо. Иди с Богом.
Две недели пролежала она так. Все гадали, зачем она ночью вышла во двор босая, в сорочке. Многие считали: старость, глупость. Но Марфа видела в этом нечто неясное, будто судьба сама повела её. Накануне она сидела на кровати, в слабом свете лампочки распускала старый шерстяной носок; пальцы, хоть и костлявые, двигались ловко, зная работу наизусть; мысли Марфы были далеко-далеко. Смотрела она стеклянным взглядом в одну точку на стене и жутко улыбалась воспоминаниям.
Хорошего в её жизни почти не было: одна лишь бесконечная работа, да бедность. Лишь раз в ранней молодости судьба подарила короткую вспышку счастья, да и ту унесла всеобщее горе.
Его звали Егор.
Егорушка… Егор, прошептала старуха и слабо улыбнулась.
В тот вечер ей почудилось, будто идёт она за деревню, к ржаному полю, где когда-то был край помещичьей усадьбы. Щурится на солнце, жмурит глаза, ищет его, стоит долго на ветру. Сердце щемит: ждет его, он обещал прийти… И вдруг в мареве мужской силуэт. Бросается она к нему, счастливая, скандируя сквозь ветер: «Егор! Егор!»
С той грёзой и заснула. А проснулась глубокой ночью непокой стеснил грудь. За окном метель ревёт, стекла дрожат. Сбросила одеяло, вытянула руки вперёд, ощупью дошла до двери.
Я быстро… уже иду…
Как во сне босая, выходит за порог через снежную завесу. Глядит вдаль, туда, где деревья, огоньки соседних изб. И шепчет, вытягивая руки к пространству:
Егор…
Лёд синим огнём пронзил тело, в животе всё съёжилось. Босыми ногами она ступила на ледяные ступени, вышла на тропинку, не замечая себя; тянет её вперёд, за изгородь, сквозь вьюгу.
Егор! Я тут! Егор!
Дошла до конца двора, выглянула за ворота, метнулась вдоль забора и только тогда поняла: ноги не слушаются, ступни онемели. В панике перебежала вдоль ограды, но не нашла уже прохода заблудилась. Вихрем её закрутило по двору, то дерево, то сугроб, то забор на пути Так и замёрзла бы, если б не нашли соседи.
Варвара позже приходила к ней, приносила суп, разводила печь, что-то говорила. Молодая фельдшерка перевязывала обмороженные ноги, мазала вонючей мазью, мерила температуру. Марфа делала всё, что велели, а потом, оставшись одна, безучастно смотрела в потолок. Прислушивалась к звукам: собаки лают, школьники возвращаются домой, где-то рядом скрипят сани.
Часто наплывал на неё сон. Открывала глаза то светало, то ночь. Поленья трещали в печи, с крыши капала талая вода. «Когда же я уже Господи, помереть бы» думала Марфа.
С раннего детства она усвоила одно: жизнь здесь это спуск по крутому глиняному склону, где легко поскользнуться, удариться, а подняться обратно невозможно. Никто не поможет, не поднимет, не обогреет. Так все и жили, не ожидая другой судьбы: терпеть, не жаловаться, не кричать.
Весна в тот год была поздней, суровой: холода, затяжные дожди. Просохли дороги лишь к маю; земля под снегом вылезла ближе к лету мятая, как старая, изношенная шуба. Листья на берёзах не спешили появляться сады стояли чёрные, сухие. Марфа, завязав на голове тяжёлый узел платка, шла по раскисшей дороге с коромыслом, ведра качались, вода плескалась в лужи, заливая треснувшие, красные ноги. На другой стороне улицы мужики, сгорбившись, курили под дождём, поглядывали на неё, однако Марфа проходила, не поднимая глаз. Она давно привыкла быть невидимкой в этом унылом мире.
Марфа! выкрикнула с порога старая Прасковья, вместе с которой они когда-то служили у помещика. Крик был властный, резкий. Беги в лавку! Передай Савелию, пусть даст ситцу для барышни, да посветлее! Сегодня у нас гости городские, стол к вечеру расставлять будем. Цветов тоже нарви, не забудь!
Марфа молча поставила вёдра, обтерла руки о фартук, поправила передник и зашагала к окраине. Ей было двадцать два, но казалось жизнь уже промахнулась мимо. Двенадцать лет она батрачила у вдовы помещицы «за корку хлеба», после смерти родителей. Тощая, затравленная девчонка с огромными глазами выросла в молчаливую, крепкую женщину с тяжёлыми руками и потухшим взглядом.
Работала она без передыху, до онемения ног и гудящей головы. Колола дрова под дождём, доила коз в холодном сарае, месила глину, полола огород под солнцем, стирала в проруби ледяной водой. Даже ягоды с куста нельзя было съесть: хозяйка считала всё и за каждую пропажу секла крапивой. От злости Марфа вырывала сорняки, кусала губы главное, чтобы хозяйка пореже ругала.
По субботам топила баню, таскала тяжёлые вёдра из речки, грела каменку, тёрла хозяйке спину колючей мочалкой, до потемнения в глазах. Хозяйка щипала её за бок, подбадривала: мол, настоящая тягловая лошадка. Марфа не знала другой жизни; ей было всё равно, какую тряпку на праздник ей отдадут, кто что скажет, какие там девичьи сплетни. Она стала незаменимой и хозяйка на ней держалась.
Однажды барыня, наблюдая, как Марфа, встав на табурет, моет высокое зеркало, задумчиво спросила:
Марфа, может, замуж тебя пора? Хочешь?
Марфа спустилась, отжала тряпку, ответила спокойно:
Как вам угодно.
А может, одной лучше? Детей нарожаешь забот только прибавится. Вот повезло твой статью не то что у моей Оли.
Барыня хотела перекреститься, но призадумалась: отдавать в люди жалко а вдруг незаменимую помощницу потерять? Дочь позвала ее в комнату, и на этом разговор закончился.
Не задела та беседа Марфу. Её душа спала безмятежно, ровно. Она ничего не хотела так и жила: тенью, отличаясь неумолимой работой и странной отчуждённой красотой. Мужики вскоре перестали обращать на неё внимание: «Красота Марфы не для людей, говорил старый конюх Тимофей. Она, поди, Божья.»
Так могло бы тянуться дальше, но всё изменил случай. В начале июня, когда поля стали сочными, а воздух прозрачным, в усадьбу приехали гости. Молодая барышня ждала важного жениха сына местного купца. Марфу отправили нарвать ромашек. Спускаясь к реке, она вдруг встретила парня в красивой жилетке поверх вышитой рубахи, в новых сапогах. Был это Егор, конюх из соседнего поместья, приехал с гостями. В глазах у него насмешка, даже наглость.
Здорово, красавица, усмехнулся он, разглядывая её нагловато, останавливаясь на загорелых руках и широкой груди.
Марфа не посмотрела на него, молча шагнула в сторону, но он загораживал путь.
Имя как твоё? спросил лениво.
Кто знает, тот помнит, ответила она и, не глядя, обошла его.
С тех пор Егор зачастил в усадьбу. Его громкий голос, взгляд всегда были рядом у колодца, за сараем. Он пытался заигрывать, щипать, но Марфа оставалась равнодушной, будто бы не ощущала ничего. Как-то раз она зашла в сарай Егор схватил её сзади, прижал к мешкам; она спокойно оттолкнула его, словно тяжёлый сноп, тихо произнеся:
Эк тебя занесло
И ушла. Для Егора это был вызов он привык, что девушки сами липнут к нему, а эта вот какая странная: сильная, неласковая. Зацепила его, зажглось жгучее, не только похотливое, любопытство.
Марфу это не сильно тронуло, но постепенно в ней что-то разбудилось светлое волнение. Она чаще улыбалась, вставала раньше, любовалась рассветом над рекой, замечала, как солнце золотит росу на траве. Хотелось просто жить без дум, без забот. Прошел месяц, а Егор не терял надежды: дважды сорвал силой поцелуй, дважды получил от неё крепкой рукой по щеке. Но на третий раз Марфа взглянула на него как-то по-особенному, из окна и он почувствовал надежду.
Но их история была короткой. Однажды Егор заступился за деревенского мальца барышня велела выпороть его за то, что тот украл горсть зерна. Марфа подбежала, бросилась заступиться, да конюх только оттолкнул её. Тогда она схватила палку, замахнулась, но тут Егор выхватил кнут, отогнал обидчика:
Уйди, а то худо будет! Я сам расскажу! Уйди!
Мальчишку бросились утешать женщины а он, всхлипывая, проговорил:
Мамка вчера умерла… Померла!
Марфу, услышав это, будто пронзило воспоминанием. Зажав рот, она кинулась в свою тесную коморку и, упав на кровать, зарыдала: от жалости к себе, от горькой злости, от тоски по недоступному счастью.
Егор нашел её, сел рядом молча, обнял впервые она не оттолкнула. Лежала, слушая его дыхание, и вдруг спросила:
А что за тем лесом? Дальше?
Город там, большой. Купеческие лавки, церкви… А дальше ещё город, железная дорога, а потом говорят море есть далеко, далеко…
Марфа задумалась: никогда не видела моря, да и реку-то страшилась переходить. А тут вдруг захотелось уехать, уйти, убежать туда, где никто не расскажет ей, что она тягловая лошадь. Захотелось стать человеком! Она повернулась к Егору, взяла его лицо в ладони и прямо спросила:
Увезёшь меня? Женишься?
Егор растерялся. Отнекивался, тянул дескать, не сейчас, работы много, да денег надо накопить. Но Марфа уже не слышала в ней прорвалась сила. Сама целовала его, шептала, что ей всё равно, что скажут люди, лишь бы быть рядом… В ту ночь она потеряла крестик: нитка порвалась, крест упал куда-то в темноту, а она решила не искать «так тому и быть», сказала она себе.
Вскоре Егор приезжал ещё дважды, тайком встречались в сеннике, за усадьбой. Марфа расцвела, в походке появилась лёгкость, щеки зарумянились; даже иногда смеялась, пробуя забытое чувство счастья.
Но вскоре всё кончилось. Прошла знатная свадьба барышни шум, гармошка, пьяные гости. Жених-купец увёз молодую жену в город, и Егор уехал с ними. Марфа узнала о его отъезде от кухарки: «Уехал твой, Марфа. С барином. Ищи ветра в чистом поле».
Марфа ждала. Вечерами выходила к дороге, долго вглядывалась в пыльную просеку за лесом. Стояла сжатая, недвижимая, пока не темнело и не появлялись звёзды. Её лицо стало прозрачным, исхудалым, в глазах светился лихорадочный огонь. Прасковья ругалась, бросала в неё деревянной ложкой, называла дурой, но Марфа только улыбалась безумной, светлой улыбкой. Она знала: он вернётся. Чувствовала это всей истерзанной душой.
Прошло знойное лето, наступила унылая осень с туманами и дождями. Марфа смотрела на горизонт, где лес касался неба всё ждала возвращения Егора. Не спрашивала ни у кого о нём была уверена, что какие-то темные силы его удерживают вдали, и что когда-нибудь счастье вновь вернётся хотя бы на мгновение, как было тогда, в короткие золотые дни.
Однажды в конце октября, в пасмурный день, когда деревья стояли голые, а поля чернели от сырости, возилась Марфа в своём огороде и вдруг увидела на опушке фигуру мужчины. Сердце затрепетало: это же Егор! Она бросила лопату, побежала не чувствуя ног, крича хриплым голосом:
Подожди, подожди-и!
Мужчина не обернулся, был он далеко на том берегу осенней речки. Марфа заметалась по берегу плавать не умела, а он уходил, отдалялся. Слезы обожгли глаза лишь бы не исчез! Вот уже не различить лица только пятно исчезающее на фоне горизонта.
Соседка, копавшая малину, нашла Марфу на берегу.
Чего там сидишь? Побежала куда-то…
Егор… это Егор был, не глядя, отозвалась Марфа.
Какой Егор? Конюх, что ли, из соседского имения?
Его жду…
Чего ж ты ждёшь-то, Марфа? Он уж лет десять, как женился, всё в Гребёнках живёт, инвалид уже. Детей целая армия! Может, и помер уже… Чего ты смеёшься-то?
Ха-ха-ха! зарыдалась Марфа, сев прямо в землю, волосы растрёпаны, юбка грязная, колени белеют. Смех её тревожный, болезненный.
Дура, ещё и смеётся соседка торопливо перекрестилась. Человек давно в земле, а она мечтает. Тьфу!
Он красивый, молодой А я жена его, Марфа показала на грудь, её глаза горели.
Давно он уж не мальчик! Пошли отсюда, Марфа.
Зачем врёшь? смеялась Марфа сорванным голосом.
«Чокнутая, подумала соседка, отходя и снова перекрестилась. От Бога отбита!»
С того дня на всю деревню Марфа стала блаженной. Она больше не ждала Егора, как прежде отчаянно. Работала на своём крохотном огороде молча, ожесточённо, будто утрамбовывала боль. В часы отдыха сидела у крыльца, глядела на лес, за которым, как ей чудилось, есть море.
Когда совсем состарилась, даже в июньский полдень одев чистую рубаху, причёсывая свои длинные, побелевшие волосы, выходила она на луг и долго смотрела туда, где голубая полоса леса сходилась с небом. Стояла молчаливая, устойчивая, как древний камень, и, если кто из жалости спрашивал её: «Кого ждёшь, Марфа?», отвечала тихо и светло:
Счастья своего жду. Оно там, за лесом. Егор мой сегодня обещал приехать.
Бедная, с ума сошла
И только ветер тихо гулял по вершинам берёз, а река тянула мутные воды вдаль, туда, где, может быть, есть то самое неведомое море.
Скрипнула дверь в избе. Варвара вернулась к Марфе печь топить. Старуха перевела на неё уставший взгляд.
Ну что, ноги-то как? спросила Варвара.
Марфа что-то бормотала.
Что, милая, не слышу!
Помереть бы уже… Нет, не придет он. Всё, что осталось только помереть…
***
Так и тянется жизнь: даже в пустоте можно хранить грезы, даже если они никогда не сбудутся. Истинное счастье не всегда приходит к тем, кто его ждет, но, может быть, оно само живёт в терпении в умении стойко переносить свою долю, не озлобиться, не сломаться. Ведь жизнь это не только ожидание чуда, но прежде всего крепкий характер, способный вынести холод и утрату, оставаясь собой.
