Я решила. Квартиру передам на Артёма. Ты ведь не против, дочь?
Я аккуратно отложил ложку на блюдце: звон металла прозвучал невпопад.
На Артёма? Маме, ему всего три года.
Чтобы был с жильём. Когда вырастет, пригодится. А я к тебе переберусь, ты ведь один живёшь места хватает.
Мать, Галина Ивановна, стояла в коридоре, плащ не сняла, из сумки торчал край какого-то бумажного пакета. В коридоре ощущался привычный запах её духов «Красная Москва», которые она по привычке покупала на Комсомольской уже лет двадцать. Меня этот запах с детства всегда тревожил, как щемящее предчувствие грозы: густой, сладкий, он давил на небольшой кухне на улице Победы.
Я молча встал, прошёл на кухню, включил чайник. Руки работали автоматически: чашки, ложки, сахарница… В голове занозой звучало: «переписать».
Чаю? спросил я спокойным голосом.
Давай, конечно, сынок. Мать присела на диван, плащ скинула на спинку стула, привычно осмотрела всё вокруг. У тебя тут незаметно прохладно, батареи плохо топят?
Топят нормально.
А у нас в доме тепло, Танечка следит, жалуется на домоуправление и всё решают.
Я поставил перед ней чашку. Сел напротив. Глядел на её лицо: морщины у глаз, губы сжаты. Семьдесят с хвостиком. Серые волосы аккуратно причесаны, блузка новая сын ей купил на днях. Вечером в телефоне хвастался: «Бабушке подарок радовалась очень».
Завтра у нотариуса в десять. Сашка всё устроил, все документы собрал, молодец мой.
А ты у меня разрешения не спрашивала?
Мать подняла взгляд: в глазах появилось настоящее изумление.
Какого разрешения? Родные же! В семье всё и так останется, просто на внука напишу. Артему будет на что опереться.
Половина квартиры принадлежит мне, мама. По документам.
И что? Мать прихлебнула чай и поморщилась. Горячий. Ты же там не живёшь а им место нужно: Саше, Татьяне, ребёнку. А я к тебе, тебя не стесню.
Я перевёл взгляд на старое фото на стене, в массивной тёмной рамке. Семья: отец, мать, я, сестра Саша. Мне лет одиннадцать, брату восемь. Я на самом краю, почти вырезан рамкой, Саша посередине на руках у мамы, и улыбается широко. Отец смотрит вбок, а я стою отдельно руки строго по швам, взгляд серьёзный.
Ты не спросила меня, повторил я тихо.
А о чём спрашивать? Я лучше знаю, как правильно.
Ты всегда знала лучше.
Вот именно, сынок. Саша обрадовался говорит, мудро поступаю, не всякая мать о детях так заботится.
Я встал, унёс чашку на кухню, вылил остатки чая в раковину. Остановился у окна. Снаружи мёрзлый ноябрь, фонари вспыхнули, на тротуаре мокрые листья кучами. Дворник в жёлтом жилете тихо сгребал их к бордюру.
Я подумаю, сказал я, не оборачиваясь к матери.
Думать нечего, сынок. Завтра в десять. Запиши адрес нотариуса.
Я же сказал: подумаю.
Мать притихла. Я слышал, как она собралась, сумку в руку, плащ на плечи, шаги до двери. Пауза.
Расстраиваешь меня, Илья. Всегда был упрямый. Не то что Саша…
Дверь хлопнула. Я стоял у окна, пока не услышал, как закрылся лифт. Потом прошёл в комнату, лёг на диван, не раздеваясь, и стал смотреть в потолок, где трещина тянулась от угла к люстре я знал каждый её изгиб, как считали в детстве трещины вместо овец.
Телефон затрещал. Костя.
«Как дела? Зайди в «Роскошный», я тебе свежее печенье принёс».
Я ответил: «Спасибо, загляну завтра», и отложил телефон.
В памяти вдруг всплыло: мне восемь, день рождения у Саши. Все гости ушли; на столе остался кусок торта, большой, с кремовой розочкой. Я глядел на него с завистью. Мама положила торт на тарелку, Саше и говорит: «Ты именинник».
А Илье? спрашивает он, уже надкусывая.
Илья большой, он и так всегда делится, да, Илюш?
Я кивнул, встал из-за стола, ушёл в комнату. Лёг, смотрю в потолок. Отец присел позже краем на кровать.
Не обижайся, шепнул. Мать Сашу сильнее любит, он младший.
Не обижаюсь, ответил я.
Отец тяжело вздохнул и ушёл. Я остался считать узоры на потолке тогда он был ровный, белый, но что-то я всё равно считал. Может, удары сердца.
Утром проснулся с тяжёлой головой. Принял душ, оделся. На работу к восьми, до «Теплоэнерго» двадцать минут пешком я любил идти по прохладному, свежему воздуху, особенно осенью: листья хрустят под ногами, люди кутятся в шарфы, никто не замечает никого вокруг. Можно идти и думать: никто не остановит.
В офисе пахло кофе и бумагой. Вера, главный бухгалтер, уже сортировала счета.
Доброе утро, Илья. Ты что такой хмурый?
Да всё в порядке. Недоспал немного.
Пей витамины, я теперь «Компливит» глотаю помогает.
Я кивнул, включил компьютер. Открыл таблицы, стал вбивать данные. Цифры дело привычное, можно не думать, просто механически работать.
Обед пропустил: взял куртку, прошёл по парку рядом. Фонтан замер только бетонная чаша с листьями. Сел на скамейку, бутерброд в руке так и остался несъеденным.
Зазвонил телефон Саша. Не взял трубку, убрал. Потом пришло сообщение: «Илья, что ты творишь, мама переживает, давай, перезвони».
Удалил сообщение. Сделал маленький надкус, хлеб был сухой, колбаса пресная.
Вспомнил, как в подростковом возрасте мама меня в хлебный магазин погнала Саша болел, она у его кровати сидела, я, весь промокнув под дождём, принёс хлеб, мама не взглянула, только кивнула. Саша застонал, она к нему. Мне «Переоденься, брат спит», я оделся, укутался и заболел к вечеру. Мама только градусник сунула: «Несерьёзно, попей чаю, завтра пройдёт». И я ушёл с температурой в школу. Суп Саше, мне хлеб с маслом.
К обеду вернулся. Вера озабоченно спрашивала:
Точно не болеешь?
Всё нормально.
Вечером, вернувшись домой, услышал, как звонит Саша. Я снял трубку.
Алло.
Илья, ты чего? Мама говорит, ты не хочешь приходить подписывать бумаги.
Я сказал, что подумаю.
Да что тут думать? Квартира тебе не нужна, Артёму пригодится.
Он и мне племянник.
Вот и подпишешь.
Я молчал. Слушал его тяжёлое, раздражённое дыхание.
Илья, ты меня слышишь?
Слышу.
Тогда завтра к нотариусу!
Я не приду.
Что?!
Я не приду.
Да ты знаешь, сколько сил мы потратили! Мама всю неделю собирала бумаги! Я договаривался!
Саша, по закону половина квартиры моя. Я не давал согласия.
Какого ещё согласия! Родные же!
Голос испугался, перешёл на крик: что я эгоист, бессердечный, всегда такой был.
Саша, остынь.
Всю жизнь ты мне завидовал! Потому что мама меня любила больше!
Я положил трубку. Пусть докричится. Залпом выпил воду на кухне, руки тряслись. Вернулся в комнату телефон затих. Пришло сообщение: «Успокойся и приезжай».
Я лёг на диван, укутался пледом, за дождём на окне наблюдал. Вспоминал: шестнадцать лет, почтальон принёс письмо из Москвы, прошёл конкурс, грант на обучение, общага даётся. Ворвался на кухню к матери «Я поступил! Мама, меня взяли!»
Галина Ивановна мешала кашу, вытерла руки, глянула на письмо.
Дай сюда.
Долго читала. Отдала.
Нет.
Почему?!
Кто меня с Сашей оставит? Отец на работе. Саше помогать надо. Ты уедешь я одна.
Мама, это Москва…
Мечты у него… Девочке дома лучше. Женишься, заведёшь детей для счастья хватит.
Мама, пожалуйста…
Я сказала нет. И папе не рассказывай он меня поддержит.
Я стоял посреди кухни, письмо в руках. Вечером сжёг его: смотрел, как бумага чернеет, превращается в пепел. Утром мать сказала отцу: «Илья останется, в наш колледж пойдёт на экономиста». Отец только посмотрел: я кивнул. Всё понятно.
Прошёл день еле терпел вработе. Вера про внуков рассказывала, фотографии сыновей в телефоне показывала. Я делал вид, что слушаю.
В обед снова вышел в парк. Сел, листал фотоальбомы. Вот семейное фото то самое, что на стене. Вот Саша за партой, первое сентября, вот на рыбалке с отцом. Меня почти нет: иногда где-то сбоку мелькаю, а где-то не попал вовсе.
Позвонила мама.
Сынок, нотариус ждал, мы не пришли. Саша расстроен. Перенесли на послезавтра. Придёшь?
Я стёр сообщение, пошёл в офис.
Вечером открыл дверь квартиры на лестнице стояли Саша и Татьяна. Он красный, сердитый.
Вот наконец! Час ждём!
Зачем?
Надо поговорить. Откроешь?
Я пустил их, Саша сразу на диван, ноги растопырил. Татьяна тихо присела у входа. Я предложил чай резкий отказ, всё по существу.
Илья, сколько можно артачиться? Маме жить надо спокойно. У тебя места полно, квартиру двухкомнатную тебе не жалко же?
Я не говорил, что жалко.
Значит, подпишешь отказ, перепишем на Артёма и все счастливы.
Квартира не его, Саша.
А чья?! Ты там не ночуешь!
Половина моя.
Да ну, какие документы? Мы же семья!
Я смотрел на брата лицо пунцово, руки разлетаются вокруг. Человек сорока лет мастер на все руки, живёт у матери, ест за её счёт, жена готовит, мама и стирает.
Саша, ты работаешь сейчас?
Он ошарашен.
Это к чему вообще?
Просто обеcкоренность. На стройке? Заработки какие?
Хватает.
Коммуналку кто платит?
Мама, её квартира.
Половину пятнадцать лет вношу я.
Он замолчал, Татьяна настороженно глянула в пол.
Ну и что! У тебя деньги есть, а нам детей кормить!
Поэтому хотите квартиру на Артёма?
А что такого? Внук же!
Свою половину оставляй, мою не трогай.
Всё, ты всегда такая была! Жадная, холодная, вот потому вот и живёшь одна!
Вон из квартиры, сказал я тихо.
Саша взялся ругаться, по привычке ругнулся на Татьяну, глянул на меня с кривой усмешкой:
Ещё пожалеешь!
Вышли хлопнув. Я остался на кухне, смотрел в пустой стакан. Внутри пустота, ледяная.
Вспомнил, как Саша привёл первую жену, Галину. Мать сразу: живите у нас, Серёже одному нельзя. Я выехал на съёмную и продолжал платить за коммуналку. Саша с женой развёлся я ночевал у них, слушал его нытьё: «Новая бы жена, а так… Мама позаботится». Потом Татьяна и та быстро стала незаметной. Я бывал редко: на праздники, с подарками. Мать хвалила Артёма, Саша свои новые стройки. Я уходил рано: «Тебе, Илья, скучно здесь…»
Всю жизнь работа в «Теплоэнерго», вечера в одиночестве, редкие встречи с Костей в кафе, одинокая квартира, деньги переводи матери всё как вечно.
Поздно лёг слова брата: «Жадный, холодный, завистливый» не давали заснуть. Может, и правда завидовал? Его детству, всепрощению, любви. Ведь я должен был быть сильным. Всегда.
Наутро проснулся от звонка в дверь на пороге мать, с пирогом.
Доброе утро, сынок. Пирог испекла.
Я запустил её, поставил пирог. Она разрезала, дала кусок. Сладкий, рассыпчатый, как в детстве на Сашины именины. Для меня остатки.
Вкусно? спросила она.
Вкусно.
Вот и ладно. Села напротив. Ну что там с Сашей наговорили друг другу? Обиделся, говорит, ты его выгнал.
Он был не прав.
Да он добряк, просто за семью переживает. Квартира нужна внуку.
Я понял.
Значит, подпишешь?
Я посмотрел ей в глаза. Мать уверена, что всё будет, как она решила.
Нет, мама.
Что?! Не подпишешь?
Не подпишу.
Галина Ивановна замерла.
Ты шутишь?
Нет.
Ты ведь мой сын! Я уже не молодая!
Ты здорова, получаешь пенсию, можешь жить сама.
Сама?! С Сашей, Татьяной, малышом мне одной не потянуть!
Это твой выбор. Ты всегда всё решала за всех. Но моим распоряжаться не будешь.
Но мы же семья!
Семья это не только права, но и участие. Почему тебе всё Саше и любовь, и квартира, и будущее?
Мать побледнела.
Ты меня вычеркиваешь?
Я просто не дам раздавать своё имущество без моего слова.
Это не имущество! Это дом!
В котором я всегда был чужим.
Ты выдумал!
Я медленно взглянул матери в глаза.
Сколько раз ты признавалась мне в любви?
Она молчала.
Ни разу. А Саше каждый день. Я слышал.
Но ты же знаешь…
Нет.
Она замолчала. Потом вскочила, захватила сумку.
Неблагодарный. Я тебя растила, давала всё. А ты…
Саша рос в заботе, меня ты терпела.
Как ты смеешь!
Потому что это правда.
Она вышла, хлопнула дверью. Я сидел у стола и мыл одну тарелку очень долго.
День тянулся. Телефон молчал. Вечером Костя написал: «Жду в «Роскошном», заходи обсудим».
Я согласился, но пошёл не сразу.
Вспомнилось, как привёл домой девушку лет двадцать пять мы познакомились на работе, она пришла настраивать компьютеры. После кино, пригласил к себе. Мать приняла её холодно, за столом разговаривала только с Сашей про работу, про планы, Аню игнорировала. Вышли, Аня сказала: «Странная у тебя мама». Я только пожал плечами. Потом девушка исчезла из жизни и я не удивился.
С тех пор никого больше не приводил домой. Одиночество стало привычным.
Утром пошёл в магазин, Костя встретил с улыбкой:
Влад, ты чего пропал?
Семейные дела…
Костя покивал, слушал молча.
Знаешь, Илья, ты ведь ей ни рубля не должен. Это она так воспитала чтоб всегда быть виноватым.
Я пожал плечами.
Моя мать всю жизнь меня этим давила. А сама ничего не должна. Очень удобно.
Но ведь она же мать…
Мать не индульгенция. Родить выбор. Воспитать с уважением следующий шаг. У тебя уважала?
Я покачал головой.
Ну и зачем ты должен?
Я почувствовал правоту Кости, хотя признаться самому себе страшно…
Просто устал.
Значит, время жить для себя.
Я уже сказал нет. Теперь страшно держаться решения.
Она расстроится.
Пусть. И правильно. Всё достается брату, а ты всегда второй сорт.
Я вышел, обдумывая сказанное. Вечером Сергей звонил с неожиданной мягкостью.
Ну, без обид? Я тогда слишком резок был бывает.
Бывает.
Ну не хочешь отказ оформим дарение, подпишешь?
Нет, Саша.
Почему?
Я не переоформлю свою половину.
Голос его стал жёстче.
Ты лишаешь Артёма квартиры!
Он и так живёт с вами.
Но на чьём-то чужом?
Неважно чья. Вы же говорите: семья.
В семье все равны. У нас не так. Я устал, Саша.
Я работаю, кормлю.
Ты живёшь у матери, она кормит.
Да пошёл ты!
Кинул трубку. Я молча сел в тёмной комнате, пил чай.
В какой-то момент позвонила Татьяна.
Можно встретиться? робко спросила она.
О чём?
О твоей маме и Саше.
Хорошо. В семь вечера.
Татьяна пришла одна, бледная.
Саша давит на мать. Кричит, требует переписать квартиру, а мама теперь сомневается с твоей стороны поддержки нет. Он говорит, что если она не подпишет, выгонит. Я боюсь Артём слышит скандалы, плачет. А Саша меня опять обвиняет, что я бесполезная, раз не работаю…
А почему не работаешь?
Он не разрешает. Жена обязана сидеть дома, у него по-семейному.
Его мать работала всегда.
Татьяна удивилась:
Правда?
Правда.
Ты подпишешь документы?
Нет.
Почему?
Имею право на своё.
Понимаю… Я бы так не смогла. Боюсь.
Страх и слабость разные вещи.
Она допила чай, быстро ушла.
Вечером написал: «Мама, Саша меня ругает, мне плохо. Приедешь?»
Я напечатал: «Ты взрослый человек. Это между вами.»
Ответ: «Ты бессердечный. Я твоя мать.»
Я выключил телефон, чувствовал тревогу.
Прошла неделя мать не звонила, Саша тоже. Молчание. Будто тишина после бури.
В выходные воцарился звонок мать на пороге, мокрая, в руках документы.
Можно войти?
Я впустил её, она осторожно прохлопала плащом.
Я не подпишу, сказала она тихо.
Саша на меня орёт, вчера толкнул, всхлипнула она, сказал, что если не подпишу, я старая дура.
Останешься у меня, пока найдёшь комнату, сказал я.
Галина Ивановна только кивнула.
Поставил чайник, делал всё привычно, не понимая, радоваться или злиться.
За чаем она сказала: «Прости».
За что?
За всё. За то, как устраивала твою жизнь. За то, что смотрела только на Сашу, тебя не замечала. Я теперь понимаю, что была плохой матерью именно для тебя…
Я смотрел на мать: в её лице впервые за годы появилась не укор, а забота. Я не успокоил, не утешил.
Когда Саша меня толкнул, поняла ему не мама нужна, а удобство. Всю жизнь не там старалась.
Я медленно ответил:
Просто дала ему всё, а он привык брать.
Что теперь?
Жить дальше. Можешь остаться, пока не найдёшь жильё. Только прошу: без разговоров про Сашу. Живём каждый своей жизнью.
Поняла.
Я ушёл в свою комнату, слышал, как она тихо моет посуду.
Вечером мы не разговаривали молчали в разных комнатах. Тишина перестала быть чужой.
Ночью я услышал рыдания мать тихо плакала на кухне. Я просто подал стакан воды. Она прошептала: «Когда-нибудь простишь?» Я не знал.
Шли дни. Мать прибирала, готовила я не просил, но не мешал. Разговоров по душам не было.
Через неделю сказала:
Я нашла комнату на Комсомольской, съеду скоро.
Я кивнул.
Ты меня ненавидишь?
Нет… Просто пусто.
Ночью снова звонок в дверь пришёл Саша, пьяный.
Где мама? Верни!
Я перекрыл проход.
Уходи, Саша. Или вызову полицию.
Мать вышла в халате.
Пойдём домой, мам!
Нет, Саша. Я всю жизнь боялась, а теперь не буду.
Как ты можешь?!
Потому что ты меня не любишь, а используешь.
Он надвинулся, но я встал между. Саша сцепил кулаки, плюнул, ушёл, хлопнув дверью.
Мать заплакала. Я впервые за долгие годы обнял её по-настоящему.
На утро собрала вещи, собралась.
Я больше тебя не обременю.
Надолго ли…
Она вышла в подъезд молча, но взглянула иначе уважение впервые появилось во взгляде.
Ты сильный, сын, сказала она тихо.
Я смотрел ей вслед. И понял: каждому нужен дом. Хоть кусочек. Даже если он только на бумаге твой.
Тишина снова наступила. Но теперь она была на моей стороне.
