Яд зависти
Володя… мне страшно, дрожащий голос Милены эхом отражался в пустой углу старинного питерского кафе, где люстра висела криво, а за окном размытая морось закручивала фонари в стеклянную паутину. Милена нервно комкала тонкую бумажную салфетку, колени её сдавали, руки как будто были не её, а рыбой, еще трепыхающейся на снегу. Она смотрела на Владимира так, будто он был последним причалом в размытом канале её неуверенного сознания.
Телефон, холодный и влажный как булыжник на Невском, возник из глубины сумочки. Милена включила его и протянула Владимиру. И он читал, по буквам: «Спасибо за вчерашний вечер», «Скучаю по тебе», «Когда мы встретимся вновь?», «Я жду тебя после работы на нашем месте». Ожил пластмассовый призрак, летучий разум, шныряющий между их жизнью и чужими снами.
Когда они пришли? голос у Владимира был не голос, а речная вода весной: холодный и почти недвижимый.
Пять минут назад. В тот самый миг, когда официант спросил о заказе, едва слышно Милена. И так всегда, когда мы вместе. Как будто некто, невидимый, записал в тетрадку каждый наш шаг и смеётся, тыкая в карту иголкой…
Владимир задумчиво откинулся на промятую бархатную спинку стула, пальцы бегали по подбородку, будто искали, где спряталась истина под кожей. Его взгляд стал острым, как лёд Ладоги, мимика незаметно сдвинулась: теперь он охотился, высматривал в мутной воде неводом.
Покажи все сообщения. И даты, приказал Владимир тоном, которым, казалось, можно было заткнуть Большую Невку каменной плитой.
Милена покорно пролистала экран вверх. Белые буквы шептали, как языки петербургского тумана: «Не могу забыть тебя…», «Жду продолжения нашего разговора», «Ты ведь знаешь, где меня найти». За каждым знаком тянулась липкая тень рука, вцепившаяся в их связку жизней из другого мира.
Слишком искусно всё, наконец выдохнул Владимир, в голосе зазвенело железо, будто кто-то сочиняет рассказ, где ты героиня таинственной измены. Ожидаемо, щёлкая по стрелке, когда ты со мной.
Милена вдруг почувствовала себя фигурой из фарфора: ни воздуха, ни движения. Ей было двадцать пять она рисовала обои солнечными красками в маленькой студии на Петроградке, мечтала встретить того, с кем можно разбивать чаепития о тоску, а не о бумажные деньги. Владимир работал юристом, родом с Пскова, десять лет, как в Петербурге сдержанная мужская надёжность рядом, немного иронии, немного печальных глаз.
Полгода они были вместе, и пока ещё всё казалось настоящим: запах свежей булки, закаты на Финском, снег в волосах Милены. Его настойчивость была теплой, а шаги осторожными. Она всё чаще ловила себя на мысли: вот она, точка отсчёта нового сна.
Не знаю, кто мог бы так поступить, Милена говорила в пустоту между столиком и окном. Я же ничего… ни намёка, ни тени… Это будто спектакль для невидимого зрителя…
Владимир кивнул, глаза его были как замёрзшая вода: понятно и неразличимо.
Разберёмся. У меня есть люди в этих… структурах. Проверим номера. Я слишком давно живу, чтобы верить в совпадения, зло и выпукло проговорил он.
Последующие дни текли, как серый дождь на Литейном. Милена закапывалась в работу, смеялась со старой подругой Ольгой в «Северной» за тортом «Буше» любой миг радости был спасением, как огонёк в зимнем окне. Но каждый вечер тревога наползала, как камыши на болото, и каждый раз рука тянулась к телефону с ощущением, что ключевых слов ещё нет. Улицы молчали, сообщения исчезли но страх лишь прятался в пятнах на потолке.
На пятый день, когда ветер шумел по парапету Невы, позвонил Владимир.
Мила, всё прояснилось. Сообщения шли с разных симок, купленных в Киеве анонимно, но купить их могла одна и та же рука Жанна.
Голос его был странный, как вопль, идущий из пустынной станции метро поздней ночью.
Милена чуть не уронила телефон в варёную петрушку. Жанна её подруга по Мухе, тридцать лет, недавно развелась, двое детей. Много лет, кофе в «Зиме», тосты на Новый год. Но в последнее время между ними ползла щель, как ночь длинная и холодная.
Жанна?.. слова влетели в пространство между реальностью и сном.
Думаю, ты понимаешь, почему. Зависть, Владимир говорил ровным, бессолнечным голосом. Ты расцвела работа, дом, мужчина. А у неё только обугленный чайник, две детские руки и одинокий вечер.
Пару недель назад был у них у всех один странный вечер то ли в Киеве, то ли в Питере, стиралось всё. Квартира на Охте, музыка как из киноленты 70-х, гости блуждали между усталыми креслами, носили подносы с узбекским пловом. Милена надела платье цвета зимней реки, а Владимир будто вырос рядом со своей женщиной: держал стакан крепко, смотрел с лукавой теплотой.
Вот это да, как с открытки, Жанна произнесла, стоя чуть в стороне, руки крестом, свитер старый бежевый, волосы нечесаны. Всё у вас как в том фильме… И кавалер, и наряд, и смех…
Платье случайно подошло, улыбнулась Милена.
Ну-ну, кивнула Жанна и, кажется, дрогнула, всё бы мне так вот бы магазин, вот бы кто-нибудь помог…
Ты и так всегда свежа даже в свитере.
Жанна отвернулась, забормотала о коммуналке, детях и ботинках, которые стоят половину её дохода. Владимир незаметно сменил тему закрутил вокруг недавно открывшегося ресторана на Андреевском. И вся эта сцена будто мигнула, ослепла и повисла в воздухе плесенью.
На следующей неделе Милена, помимо тумана на улицах и запаха гренок, ещё остро почувствовала что-то не то. Они с Жанной сидели в столовой на Малом проспекте, за стеклом бежал осенний дождь, и каждая капля казалась укусом.
О, романтика у вас, процедила Жанна, ложка гремела по строгой чашке. А я вот секция у Артёма, лекарства, сдача в аптеку…
Катя ещё одна размытая фигура воскликнула: «Жанна, ну ты чего, Мила просто радуется!» Но кофе пролился на скатерть, и вечер остался пустым.
И вот теперь всё развалилось в коридоре пыльной квартиры. Владимир и Милена стояли на пороге как призраки Январской ночи.
Мы знаем, Владимир был ледяной. Все доказательства на руках.
Жанна побледнела, её руки сжались в куриные лапы.
Да, это была я! выкрикнула она. Хотела, чтобы ты почувствовала мою боль, Милена! Я устала жить без лица у тебя мужчина, у тебя жизнь, у меня только ипотека и пелёнки. Хоть тебе стало страшно, не всё ли равно?
Слёзы текли по её лицу, и они были такие же бесцветные как питерский апрель.
Ты хотела, чтобы он думал, что я изменяю? Милена едва стояла. Из-за зависти?
А что мне оставалось? горько засмеялась Жанна. Всегда ты в центре день рождения даже мой был как твой банкет. Я тень, ты городская площадь.
Владимир физически заслонил Милену.
Хватит, медленно проговорил он. Ты выбрала яд. Теперь вынеси его.
Полиция? Не верю! выкрикнула Жанна, но Владимир только холодно кивнул.
Нам не нужна милиция. Просто тишина. Пусть Милена забудет эти письма раз и навсегда.
И вдруг в Жанниных глазах промелькнула детская тоска. Она попыталась улыбнуться, но губы задрожали. Может, это был не смех, а последний порванный нерв.
Знаешь, что самое странное, процедила она. Иногда твоя радость глушит меня сильнее, чем любой провал
Милена молчала. Теперь ей было больно от того, что она просто не видела: скольких людей петербургская осень превращает в тени?
Я готова простить, что ты не злая, а просто потерянная, сказал Милена, уже почти сквозь слёзы. Но теперь мне нужна не подруга-тень, а человек, с которым можно говорить правду.
Жанна только кивнула. Её слёзы блестели в полумраке прихожей.
Они вышли из подъезда на Петроградке в глубокий синий вечер, где фонари отражались в лужах, а воздух пахнул холодом и листвой. Владимир вложил её ладонь в свою и повёл по мостовым, шепча: «Всё понемногу минует. Я есть рядом. Всё остальное на другом берегу этой реки».
Милена тихо улыбнулась то ли сама себе, то ли мокрым камням под ногами. Впереди было движение, работа, люди, но груз уходил. А рядом остался тот, кто умел быть причалом, даже если город был затоплен инеем и чьей-то чужой завистью.
