Сын не звонил уже три месяца. Я думала, что он занят работой. В конце концов не выдержала и сама поехала к нему, даже не предупредив о визите. Дверь мне открыла незнакомая женщина и сказала, что живёт здесь уже полгода.
Если бы в тот день я не села в автобус до Харькова, наверное, ещё долго бы убеждала себя в сказке, что Илья просто слишком занят.
Мол, работа, проекты, молодёжь вся такая живёт в бешеном ритме и забывает позвонить матери. Но я поехала. И то, что увидела у его двери, перевернуло всё в моей жизни.
Началось всё невинно. Обычно он звонил по воскресеньям, ближе к обеду, между моим борщом и его утренним кофе. Порой и среди недели писал смс: спрашивал, как давление, была ли у врача, не шумит ли Галина Петровна с первого этажа. Такие простые, привычные вещи. После смерти Вити эти звонки для меня стали как воздух. Единственное, за что я держалась.
Шестьдесят один год, четыре года вдовства, тридцать две года работы в геодезическом отделе горсовета а потом вдруг пенсия, пустая квартира и такая тишина, которую раз в неделю прорывал только его воскресный звонок.
В мае Илья перестал звонить.
Сразу я не забила тревогу. Первая неделя подумала, ну, забыл. Написала смс. Коротко ответил: «Много работы, перезвоню». Не перезвонил. Вторая неделя опять смс. «Всё хорошо, мам, поговорим позже». Третья тишина. Я звонила не брал трубку, а если и отвечал, то через несколько часов, сухо, как будто писал кто-то другой.
Тогда моя подруга Вера, с которой мы вместе ходим на гимнастику в дом культуры, прямо сказала:
Людмила, езжай к нему. Тут что-то не чисто.
Может, у него девушка, не хочет говорить, защищала я его скорее перед самой собой, чем перед Верой.
Так тем более должен был позвонить, пожала она плечами.
Но я всё откладывала. Илья не любил сюрпризов. Ещё когда Витя был жив, однажды мы приехали к Илье без предупреждения он смотрел тогда так, будто мы застигли его за чем-то ужасным, а у него просто беспорядок на кухне был. Он у меня всегда был такой ему нужно своё пространство. Я думала, что понимаю его. Или только себе так объясняла.
В августе не выдержала. Купила билет на автобус Запорожье Харьков, три часа дороги. Взяла банку своего варенья из абрикосов и кусок творожной запеканки с детства это было любимое лакомство Ильи. Всю дорогу я прокручивала в голове, что ему скажу. Что я скучаю. Что не нужно звонить каждый день, но хотя бы раз в неделю ведь я его мама, не обуза.
Поднялась на лестничную площадку около трёх. Третий этаж, дверь справа, коричневая ковровая дорожка с надписью «Добро пожаловать», которую я ему купила на новоселье.
Ковра не было.
Вместо него валялась серая тряпка без надписей. Я позвонила. Дверь открыла женщина молодая, лет тридцати, тёмные волосы коротко подстрижены, в спортивных штанах и с бокалом чая в руке.
Здравствуйте, я ищу Илью Кузнецова, сказала я, стараясь держаться спокойно.
Женщина прищурилась.
Здесь нет никакого Ильи. Я снимаю квартиру уже полгода.
Я стояла с этим творожником в пакете и банкой варенья и не могла вдохнуть. Женщина Анастасия, как она потом представилась, пустила меня на кухню, видно, испугалась, что я сейчас в обморок упаду.
Внутри всё было другим. И мебель, и занавески, и даже стены другого цвета. Ни малейшего следа моего сына.
Анастасия снимала квартиру через агентство. Хозяина не знала, всё через посредника. Дала мне номер. Я позвонила сразу, прямо с её дивана того самого, на котором Илья ещё полгода назад смотрел свои сериалы.
Посредник подтвердил Илья Кузнецов сдал квартиру в феврале. Нет, адрес для корреспонденции не оставил. Да, платит исправно, с украинской карты.
Я вернулась в Запорожье последним автобусом. Не плакала. Была слишком ошарашена, чтобы плакать. Мой сын единственный, тот, кто держал меня за руку на похоронах Вити, помогал заполнять налоговые декларации, говорил «мама, ты всегда можешь на меня рассчитывать», сдал квартиру незнакомой женщине и не сказал мне ни слова.
Три дня не звонила. Ждала, что он первым наберёт. Не позвонил.
На четвёртый день написала просто: «Была в Харькове. Знаю, что не живёшь на Московской. Перезвони».
Он позвонил через час. Первый раз за три месяца вновь услышала его голос, живой, не на автоответчике.
Мама, я… прости. Должен был сказать.
Где ты?
Повисла долгая, тяжёлая пауза.
В Калмаре. В Швеции. С марта.
Я села на кухне на стул. За окном соседка развешивала бельё на балконе. Мир был как всегда а мой рушился на куски.
Илья говорил долго. Что после смерти папы ему стало невыносимо тяжело. Что мои звонки, мои вопросы, мои творожники что всё это его душило. Что он не мог сказать мне прямо боялся меня ранить. Поэтому выбрал самый плохой путь сбежать.
Чувствовал, что если не уеду, задохнусь, сказал он тихо. Не от тебя, мама. Просто я должен был заменить отца. Заполнить пустоту.
Хотелось кричать. Хотелось сказать, что я ни на секунду не думала требовать такого. Но когда я честно заглянула внутрь себя, вдруг вспомнила все эти воскресные разговоры как будто он был мне не сыном, а мужем, которому надо рассказывать о каждом дне, о каждом визите к врачу, о каждом платеже по коммуналке.
Я не сказала этого вслух. Еще не была готова.
Приезжай на Новый год, только и смогла выдохнуть.
Приду, мам.
Я отключила телефон и сидела на кухне очень долго. Мой творожник для Харькова остался нетронутым на столе. Я съела кусочек сама. Был вкусный. Он всегда был вкусный.
На Новый год Илья приехал. Сидел напротив меня за праздничным столом на месте Вити, но уже не как его тень. Как взрослый человек, который совершил ошибку, но у него были для этого свои причины. О работе в Швеции мы не говорили за праздничным ужином. Может, как-нибудь поговорим. Может нет.
Вера иногда спрашивает: «Ты простила ему?» Ответа у меня нет. Знаю одно сейчас, когда он звонит по воскресеньям (а звонит стабильно), я стараюсь говорить меньше. И всё чаще спрашиваю, как у него дела, а не рассказываю о себе. Это не так уж много. Но с чего-то же нужно начинать.
Иногда самая большая материнская любовь к взрослому сыну это суметь отпустить. Даже если никто тебя этому не учил.
