Когда Валера захаживал к Зинаиде, она будто вся расцветала от радости, даже становилась простодушней, как дитя. Суетилась, торопилась, пыталась навести порядок, заталкивала платья и кофты, которые мерила перед зеркалом, под подушки, а из волос осторожно вынимала папильотки. Потом исчезала в ванной волосы расчесывала, губы румянилась, щёки припудривала. И уже нарядная, с ослепительно доброй улыбкой, выходила к нему.
А как было не быть счастливой? Сами подумайте! Ведь Зинаида мать-одиночка, никогда в жизни по-настоящему не бывала замужем. Был у неё когда-то короткий роман с Серёжей, длился он от силы месяц-другой, да и тот растаял, словно дым по ветру. Уехал Серёга на свою историческую родину, где-то на юге, только Зина так до конца и не поняла то ли молдаванин он, то ли с Украины. Здесь он на рынке работал. Кем именно и не узнать теперь.
Покинул её любимый Серёженька, оставив Зину в положении срок был, кажется, две недели, и сама она тогда не ведала, что в сердце поселилась новая жизнь. Пропал Серёга: сначала не остался ночевать, потом и вовсе перестал появляться. Уже после месяца молчания Зинаида поняла: осталась одна.
И в свой срок родила Зина мальчика, словно вылепленного из солнца. Красивый такой, кудрявый, в кого же ещё! Зинаида сама статная, косы золотые, щёки румяные яблоки. Серёжа парень ладный, лицо до боли родное.
Сыну повезло: спокойный подрос, кричал редко, здоровьем крепкий. Все младенческие недуги обходили стороной. Имя ему дала в честь прославленного артиста назвала Вячеславом в честь Тихонова. Когда носила под сердцем малыша, по телевизору увидела старую ленту «Война и мир» там князя Андрея играл тот самый Тихонов, и чертами чем-то напоминал ей Серёгу. Других мыслей не возникло так и внесли в метрику: Вячеслав Сергеевич Погодин. Зинаида потом шептала эти слова, слушала словно музыка лилась в сердце.
Сынишка был золотым ребёнком. Зина подстилала на полу пуховый плед, ограждала его стульями, мастеря импровизированный манеж, и усаживала Славку в ручки давала клубок пряжи, сумочку, папильотки, старый платочек. А сын играл, едва слышно бормоча под нос, ни капризов, ни жалоб. Даже когда однажды он изловчился и застрял между стульями, пытаясь выбраться, не заплакал, не звал, только упирался маленькими ладошками и молчал упрямо.
Когда мальчик подрос, Zина спокойно выпускала его во двор лишь велела каждые десять минут подходить к окну (жили-то на первом этаже!) и звать: «Мама! Я здесь!..» Вот только времени он совсем не чувствовал и потому бегал к окну каждые три минуты, выкрикивая в окно, пока мама не выглянет и не улыбнётся ему: «Всё хорошо, сынок!» А он всё стоит ждёт, не уходит. Тогда спрашивает Зина: «Что же ты, Славка? Иди играй!» А мальчик: «Ты не улыбнулась, мама» И улыбалась она, от души, и он, довольно фыркнув, убегал обратно к ребятам.
Однажды слышит из окна: отчаянный окрик сына, выглядывает а Славка стоит, у груди прижимает крохотного котёнка. «Мама, говорит, тётя во дворе отдала мне его. Сказала, зовут Ерёмой. Ты будешь рада, чтобы мы вместе его берегли». Честно так, трогательно сказал мальчишка, что только улыбнуться в ответ можно было. Потом проговорила: «Ерёмей, наверное, голоден. Заходите оба в дом я молочка налью». Сын с котёнком радостно бросились домой Славка светился счастьем, а Ерёмей пока только робко удивлялся новой своей судьбе.
Так они и жили втроём, тёплой маленькой семьёй. Пока в жизни Зины не появился Валера.
Был он ровесником Зинаиды, никогда не был женат, мужик видный, обстоятельный, не промотавшийся по жизни. Трудился на мебельной фабрике, зарабатывал прилично. По субботам приходил к Зине и оставался ночевать. Не разболтается попусту, ест от души, пьёт только рюмочку-другую. Зинаида для него всегда держала в морозилке пол-литра холодной водки и подавала лафитничек слегка гранёную рюмку на короткой ножке. Валера эти рюмки очень любил.
И в тот день всё шло как всегда. Валера пожал руку Славке прямо в коридоре, сел на диван, пока Зинушка заканчивала свои приготовления. Потом всей семьёй, а если считать Ерёмея вчетвером, посмотрели новости, потом сели к столу. После обеда легли кто куда, собираясь к вечеру прогуляться в городском саду.
Когда Зина закрыла дверь в комнату сына и устроилась рядом с Валерой голова на его плече, он вдруг заговорил о серьёзном: о браке.
Думаю, жить будем пока у тебя, Зина, сказал он неторопливо, потом съедемся благо просторней будет. Или мою квартиру сдавать, чтобы доход был? Знаешь только что и вдруг помялся, голос стал твёрже. Кошек терпеть не могу я. Придётся Ерёмея вашего в хорошие руки отдать.
Ерёмея, тихо поправила Зинаида, напряжённо вслушиваясь.
Да, Ерёмея… кивнул Валера, сделал паузу, а потом, будто рассудил всё заранее, прибавил: А Славку к моей матери в деревню отправим. Воздух там свежий, школа хорошая, а мы с тобой своих ребят нарожаем целую ораву можно.
Зинаида оцепенела, лежала как каменная, не шелохнувшись. Молчали в комнате минуту или две, и тишина только крепче вилась между ними, как мороз по стеклу.
Потом вдруг встала молча, стыдливо запахнулась в старый свой халат, подошла к креслу, где лежали валерины брюки. Протянула их ему и сказала спокойно, тихо:
Так, вот твои портки внимательно посмотрела в глаза. Надевай их и ступай. К своей матери в деревню, на свежий воздух А нам троим и в нашем городском парке хватит воздуха доброго.
Развернулась, а в доме снова наступила тёплая, настоящая радость та, в которой только свои, ни на кого менять не надо.
