Быть счастливой обязательно
Отец ушёл от нас к другой женщине, когда Варьке было четыре года. Он ушёл тихо после Рождества, на пороге ей сказал «прости» и мягко закрыл за собой входную дверь звук будто звон обледеневшей сугробной ветки.
Мама восприняла это как некую данность, словно повторялся знакомый ей древний сценарий: в их роду ни у одной женщины не выходило построить долгого счастья. Спустя пару недель она ночью проглотила все таблетки феназепама с анальгином, запивая их чаем, и укрылась от мира в беззвучном сне.
Наутро Варя долго тормошила маму за плечо, потом съела что нашла на кухне застывшее от мороза сгущённое молоко, кусочек хлеба и вернулась опять будить её. Усталость затмила глаза, и она заснула, прижавшись к холодному боку матери.
Январский день катился слишком быстро, сумерки наползали на потолок района Оболонь, когда девочка снова открыла глаза. Очнулась от холодка сильнее закуталась в одеяло, теснее прижалась к маме, но лёд становился глубже. Тогда Варя вдруг поняла: ледяной холод теперь у мамы внутри, и он пульсирует наружу, трогая её старым забытым страхом. Обжигающие слёзы поползли по лицу.
В прихожей зазвенел звон ключей, открылась дверь. Сильным вихрем Варя бросилась туда. Вернулась тётя Мария, младшая сестра мамы.
Варенька, ты дома? А мама где? тревожно спросила тётя, стряхивая снег с валенок. Я ей весь день звоню, трубку не берёт, у меня сердце не на месте!
Варя схватилась за подол меховой дублёнки тёти, щекой ткнулась в шерсть и попыталась молча кричать. Лицо искажалось, рот широко раскрывался, слёзы слились с соплями, но звук будто провалился сквозь небо.
Детей у Марии не было, и муж рано ушёл к другой, прожив рядом коротких пять лет. Варя стала ей почти дочерью, и после той ночи Мария оформила документы оформила опекунство, и Варвара осталась с ней. Женщина старалась, чтобы Варька не знала нехватки ни в чём, но никакая реабилитация не вернула племяннице речи за три года.
Этой зимой крещенские морозы пришли на Печерские холмы: воздух стал хрустящий, в снегу звякали чьи-то шаги. Варя каталась с девочками на санках у памятника Шевченко, делала из ледяных кусков целое семейство снеговиков, ныряла в сугробы, выводя мелом невидимых ангелов.
Хватит, пошли домой. Смотри, куртка уже каменная, а варежки одни сосульки! По дороге заедем в «Молочный» за кефиром и макаронами, суетилась Мария.
Перед дверью продуктового у метро Лукьяновская в снегу сидел полосатый кот рыжий, как кирпичная стена за магазином. Он будто чего-то ждал: глаза прищурены, лапы нервно передвигались он слушал улицу, а не людей. Варя тихо села рядом на корточки и показала тёте, чтобы шла без неё.
Ну смотри, я быстро, никуда не уходи, кивнула Мария и юркнула внутрь.
Варя гладит кота: кот выгибает спину, мурчит и даже касается её лица носом. Варя обнимает его крепко, и горячие слёзы ползут по щекам, а кот слизывает их языком, смешно чихает и опять слизывает.
Ай-ай, ну зачем, он же дворовой, грязный! строго цокает тётя, возвращаясь. Схватила Варю за руку, потащила через двор. Но Варя упирается, смотрит сквозь стекло машины и вытирает слёзы рукавом.
Кот в снегу протягивает лапу к стеклу, вытягивается и мяукает особым голосом.
Мы не можем его бросить, он мой он без меня погибнет! хрипло выкрикнула Варя.
Мария замерла, потрясённо слушая девочку, потом вдруг выскочила из машины, схватила кота. На заднем сидении кот прилип к Варе, положил голову на её колени и замер, лишь уши шевелились.
Так бы сразу и сказала, что хочешь кота, я бы давно тебе нашла! улыбнулась Мария своей странной северной улыбкой, и все в тот момент казалось одинаково настоящим: мороз, рыжий хвост, слёзы и голос.
