Никак не удавалось Марье счастье своё найти. Уже скоро четвертый десяток а она всё одна, как птица на проводе. А ведь и умом Бог не обидел, и лицо светлое, и руки золотые. Работа у неё в большом банке Харькова, зарплата в гривнах приличная, но женского счастья ни на грош.
Родители её, Надежда Игнатьевна и Юрий Ярославович, из Львова, всячески поддерживали дочку, больше душевно, конечно: материально-то Марья и сама бы их потянула, если б надо было. Только они рукой отмахивались:
Не надо нам, доченька. Живи пока с нами, место в квартире всё равно пустует. Деньги тебе еще пригодятся, когда счастье к тебе придет, повторяла Надежда Игнатьевна.
Юрий Ярославович всегда кивал в такт, словно ветер мерный дует в их кухонной лампе.
Некому тебя жалеть, кроме нас, бедненькую, вздыхала мама, глядя на усталую Марью по вечерам.
Вот как нас не станет совсем тяжко одной быть! И поговорить будет не с кем. Дочка, ищи своё счастье, добавлял отец, покручивая усы, как будто прятал в них целый мешок тоски.
Телевизор таинственное водяное зеркало, в котором слишком часто отражалась эта семья: втроём они садились смотреть новости непонятного значения, теряя год за годом на надежду и ожидание, что счастье как-то так само войдёт в дом, золотым светом, поднимет занавески и расцелует всех в обе щеки. Скука, вязкая до зевоты, растягивала вечер и превращала его в бесконечную телепередачу.
Особенно дико казалось Марье, когда отец повторял: «Вот не станет нас…» ему же и пятидесяти нет, Надежде Игнатьевне чуть за сорок. Марья у них по любви родилась, по великой весенней страсти, когда города взрывались цветением каштанов, и мечты были резкими, как запах молодого ландыша.
В институте Марья встретила Максима высокого, неуклюжего парня, вроде медведя с ватной походкой. За что не возьмётся посуда звонко рассыпается, тапки улетают под батарею.
Надежда Игнатьевна посмеивалась над ним:
Максимка-кувшинчик, всё проливает, всё крушит!
А Юрий Ярославович изображал, как Максим пытается что-то догнать руками, будто ловит по кухне ускользающие идеи своей судьбы.
Доча, этот тебе не пара, говорил, подмигивая. Всё, что ему в руки попадает, всё ломается. Не твоё это счастье!
Со временем слова родителей размыли чувства Марьи, и Максим стал ей казаться зловещим фаянсовым кошмаром.
Но ошиблись Надежда и Юрий: Максим окончил институт, открыл контору в Одессе и женился на девушке, которая в его неуклюжести по лунному свету увидела магию. Теперь живут они в доме под Киевом, собака носится по двору просторно им, счастливо.
Твоё счастье где-то бродит, поджидает! подбадривали дочку родители.
А на самом деле семья у них чудная, сплочённая. Вот недавно ездили во Львов, бродили по улочкам, ели вареники, фотографии теперь до ночи листают словно сами разъехались на кусочки по прошлому.
То ли сон, то ли явь: как-то в Крыму в палисаднике их отельного дворика Марья познакомилась с Артёмом белорусом, с руками, как два весёлых половника, и голосом, глубоким, будто кто воду льёт в железную кастрюлю дождём. Родителям он не понравился Надежда Игнатьевна заговорщицки прищурилась:
Ну вот, нежданно-негаданно, и закрутился курортный роман!
А Юрий Ярославович подложил под рубашку подушку и пошёл кругами по гостиничному номеру, изображая медведя.
Марье стало жаль Артёма. Он вовсе не был толстым, просто сильно-объёмный, как старый книжный шкаф. Он показывал ей звезды под Симферопольским небом, рассказывал сказки про Млечный путь, а Марья давала ему в ладонь свой номер. Но когда семья вернулась во Львов, и мама услышала, что звонки не закончились, она отрезала:
Курортные романы это всё! Дороги туда нет!
И любовь снова растворилась в зубчатой луне, унесённая чемоданами, черешневым вареньем и дождем на стёклах.
Ищи своё счастье, дочка! баюкали её родители, варя вечерний чай.
Лето приносило новую одиссею: дача под Полтавой, яблоня с редкой кривой ветвью, из которой они сделали столик, шашлыки, чай в гранёных стаканах, свои огурцы. Однажды к соседям заглянул их сын Павел с мальчиком лет пяти, светленьким, с глазами из летнего неба. Павел развёлся жена ушла к днепровскому бизнесмену, а Игнатик (так звали парнишку) остался с отцом. Новому папе ребёнок был не нужен напоминал о другом, не о мечтах.
Марья посмотрела на них и почувствовала, будто внутри согрелась довоенным сараем: такие уж трогательные были оба, настоящие, простые. Между Павлом и Марьей что-то вспыхнуло и не поймёшь, искра ли, облако ли, или сон наяву. А мальчик тянулся к ней как котёнок к молоку.
Но родители Марьи уже колдовали шутками:
Павел всю морковку у соседей собрал, а одну тебе на счастье оставил! Так его родители нарочно и приволокли, чтобы тебя ему сосватать!
Неудачник, раз жена бросила! хмурился Юрий Ярославович.
Впервые Марья не согласилась:
Папа, хороший мужчина плохим не станет, если остался с ребёнком! Значит, жена уверена не сопьётся, не пропадёт.
Но родителей не переубедишь они замкнулись, перестали здоровкаться с соседями, соседские посиделки прекратились, началась глухая осень.
Марья полюбила и Павла с Игнатиком всем сердцем, и родителей своихбольше, чем до этого. Виновата себя чувствовала, будто сны свои предала не такого она выбрала, не с той фотографией в паспорте. Так и закончился дачный сезон втроём они вернулись во Львовскую квартиру.
Дождливым вечером, скользя зонтиком по лужам на промозглой Лычаковской, Марья заметила котёнка рыжий, гибкий, как тёплая булка в руке, он прятался от ливня под старой Волгой. Мяукал жалобно, и его сиротство резануло Марью внутри: разве не Игнатик тоже потерянный, тоже чей-то смысл и дом? Не думая она подняла комочек, сунула под кардиган, несла домой, не замечая прохожих.
Домой привела вытерла полотенцем, подлила молока в миску, села на кухне прямо на линолеум и смотрела, как котёнок жадно глотает белую струйку. Язычок у него работал так быстро, словно всю жизнь был маленьким веником.
В дверях возник Юрий Ярославович с газетой, а за ним Надежда Игнатьевна, лица каменные, в глазах растерянная хмурость: что теперь делать с этим чудом?
Котёнок насытился, зевнул и сделал на кухне лужицу и прежде, чем Марья успела достать салфетку, мама уже визжала:
Убери немедленно! Всю квартиру загадит, мебель издерёт!
Кошатиной провоняемся никто в гости не придёт! вторил Юрий Ярославович.
Мам, пап, он маленький совсем! Купим ему когтеточку, к лотку приучу! пыталась объяснить Марья, не понимая, почему такой комочек вызывает такое сопротивление. Простора в их квартире хоть пасеку заводи!
Нет! Нам тут приют не нужен! кипятилась мама.
Дочка, пожалей свою доброту, устрой его в приют, а то напишу в «Львівську правду», потряс газетой отец.
Марья взяла котёнка, сунула за пазуху и хлопнула дверью. Больно было до запотевших очков на глазах. Почему к сорока годам у неё ни своего ребёнка, ни мужа, ни угла, где можно распластаться и мурлыкать, как это маленькое чудо? Не разрешают ей даже котёнка в её сорок лет!
Не в приют понесла а к агенту по аренде. Там быстро подобрали ей однокомнатную на Подоле, где даже разрешили домашних животных.
Первым делом купила котёнку всё нужно миску, лоток, игрушки. Ветеринар сказал: девочка, два месяца, здоровая. Марья назвала её Зорянка. Сразу в квартире стало тепло, по-новому пахло и солнечным утром, и дождём, и молоком. Смотря на Зорянку, Марья вспоминала Игнатика и его отца Павла.
Однажды, когда дождь постукивал по подоконнику, из старой жизни в новой зазвонил телефон. Голос Павла, спокойный, будто ничего и не случилось:
Привет! Как ты? Игнатик хочет тебе что-то сказать
Марья! Скучаем! Приезжай! Мы с папой тебя ждём! в трубке звенят веснушки.
Я приеду, но не одна можно и Зорянку возьму?
Хоть Бандурина целый оркестр! Присылай адрес, уже выезжаем! засмеялся Павел.
Так и нашла своё счастье Марья вопреки всему. С Павлом, Игнатиком и Зорянкой. А вскоре у Игнатика будет или братик, или сестричка какая разница, ведь счастье никогда не приписывается к паспорту.
О родителях Марья не забывает. Всё те же Надежда Игнатьевна и Юрий Ярославович звонит им, чтобы сказать, как у неё хорошо, да как нашла своё счастье. Хоть и не то, что им мечталось, но самое настоящее её.
Может, когда-нибудь и они поймут это, и перестанут звать её домой. И тогда подержат в руках маленькие ладошки, и услышат топот детских ножек по квартире настоящих, весёлых, и таких, какие им даже не снились.
