Соседка устроила «курилку» у моей двери. Я решила вопрос жёстко и она не ожидала, чем это закончится.
А где написано, что это твой воздух? Подъезд место общее. Хочу курю, хочу плюю. Законы свои не мне рассказывай, женщина!
Двадцатилетняя дочь соседки, Виктория, выпустила густую струю приторного дыма мне прямо в лицо. На подоконнике, меж этажами, потешались два парня смеялись, чавкали семечками. Под ногами бычки, пустые бутылки из-под лимонада, шелуха. Словно помойка.
Я, Елена Сергеевна, тогда работала главным бухгалтером солидного завода строгая, видная женщина, о которой даже мастера цехов отзывались с уважением. Не закашлялась я и не всполошилась, как того ожидали. Только оправила очки и глянула на Викторию и её компанию тяжёлым взглядом, от которого у руководства щеки розовеют на планёрках.
Место, Виктория, общее. Значит, мусорить тут не полагается, не курить, не свинарить. Пять минут тебе на уборку. После разговор будет другой. Улавливаешь?
Ну-ну, с притворной жалостью фыркнула Вика и бросила бычок на чисто вымытый пол. Чайку выпей, Лена Сергеевна, от сердца поможет. Маме пожалишься, что ли? Она ж мне сама разрешила тут сидеть и дышать дома не дымить, а тут можно.
Парни захохотали. Я захлопнула за собой дверь отключила подъездный гул, но в квартиру всё равно сквозило табачной вонью.
На кухне пахло жареной картошкой и старым деревом вперемешку и только запах сигарет портил эту родную смесь. Моего Петра застала за столом сидит, плечи опустил.
Петя тридцать два года, а вид постарше: ранняя лысина, сутулость; жил у меня с самой жениной смерти племянник мужа. Робкий, молчаливый, слегка заикается. Работает в уездной мастерской по ремонту часов тихий, безответный. По дому нужен, но соседи им пренебрегают шепчутся, что простоват, мол, сам за себя постоять не может.
Л-лена, ну э-это они опять там? спросил Петя, услышав шум с лестницы.
Кушай, Петь, не твоя забота, ответила я спокойно и картохи ему подложила. Но сердце у меня недоброе.
Вечером собралась, пошла к Галине, соседке своей. Она открыла дверь в халате и маске косметической, в телефоне вся.
Галя, у тебя дочка устроила притон у самой моей двери. Вся вонь ко мне. Шумят до ночи. Требую, чтобы порядок был.
Галина только закатила глаза и даже от телефона не оторвалась:
Лен, да ты чего? Молодёжь! На улице же зябко, а дома им нельзя. Не алкоголь же хлещут, не наркоманы. Пусть себе разговаривают! У тебя детей нет, ты вот и раздражаешься на каждого. А твой Петя и вовсе чудик ему-то что, дома сидит и молчит.
Укол был злой и подлый. Я вдохнула глубже.
Ага, молодёжь. И мой Петя странный, значит. Ну что ж, Галина, запомню.
Закрыла я дверь у себя, села за стол, вытащила документы. Слёзы для слабых. Для сильных есть закон, жилищный кодекс и административные статьи.
Всю неделю я была тише воды, ниже травы. Вика посчитала смирилась, дескать, старая. Устроили они себе уже и кресло старое притащили, музыку во весь подъезд хлестали.
К пятнице развязка и подошла.
Петя вечером с работы шёл, с пакетами. На площадке парни и Вика всё там же. Один из них по кличке «Кислый» подставил Пете подножку. Тот споткнулся, пакет порвался яблоки по полу, коробка от часов о стену.
Смотри, страус взлетел! заржал Кислый.
Вика томно выдохнула дым:
Ой, куцый, поаккуратнее ходи. Воздух только портишь. Давай, давай, собирай всё.
Петя растерян, красный, дрожащими руками собирает яблоки. В глазах слёзы обида и бессилие. Привык уж всегда был ниже всех.
Я распахнула дверь: в руках не веник, не сковородка, а смартфон с камерой прямо на Кислого.
Мелкое хулиганство, оскорбление, материальный ущерб. Всё снимаю. Сейчас вызываю участкового, материалы завтра отнесу куда следует.
Телефон убери, тётя, буркнул Кислый, но подходить не рискнул. Глядеть моего ему хватило.
Петя, домой иди, сказала я не глядя.
А как же яблоки пробубнил он тихо.
Всё это мусор теперь. Как всё, что творится на площадке.
Петя скрылся, я подошла к притихшей Виктории.
Слушай, деточка. Ты думала, что я терпела? Нет. Я досье собирала.
Смешно. Какое досье? дернулась она, но голос дрогнул.
Я с собственником квартиры связалась. Квартира-то на твоего отца оформлена, а не на мать. А папочка твой живёт в Киеве, уверен, что дочь примерная будущая врачиха. А не хамка в подъезде.
Вика побледнела. Отец у неё человек крутой, порядок любит, денег даёт только под идеальное поведение.
Не посмеете прошептала она.
Уже посмела. Ему фото и видео отправила только что. Плюс заявления в полицию и управляющую компанию, со всеми деталями шум, грязь, курение, свидетели. Завтра твой папа приезжает. А в милицию уже разосланы все бумаги.
Суббота. Подъезд эхом гудит от мужского баса.
Пью чай звонок. На пороге Анатолий Борисович, высокий, полный, в новом пальто. Рядом Галина вся зарёванная, а Вики и не видно вовсе.
Елена Сергеевна? голос у него вежливый, но крепкий. Извиниться хочу за поведение дочери и бывшей супруги. На этаже уже идёт уборка за их счёт, стены буду восстанавливать за свой. Виктория завтра переезжает в студенческое общежитие. Денег не дам пусть сами справляются.
Я кивнула.
Всё правильно. Но и ещё есть дело.
Позвала Петю. Он вышел, съёжившись, как обычно.
Ваш гость вчера обидел моего Петра. Разбил его работу. Петя редкий мастер, реставрирует механизмы, что в Берлине не берутся.
Борисович пригляделся к нему с интересом.
Мастер, говоришь?
Да, рест-а-тратор, тихо, с заминкой, подтвердил Петя.
А у меня дома коллекция антикварных часов «Зенит». Один механизм заглох год назад, а никто починить не смог. Возьмёшься?
Петя поднял глаза. Впервые как на человека, а не как на пустое место.
Я попробую если механизм не тронут.
Вот и ладно! крепко пожал протянутую руку. Прости за дочку. Пропустил воспитание. Заказ твой.
Ушли. Петя смотрел на ладонь, наконец выпрямился. Впервые за долгие годы плечи ровно.
Тётя Лена, почти без заикания сказал, соберу я яблоки, зря добру пропадать.
Собери, Петя. И чайник вскипяти. У нас с тобой сегодня праздник.
В подъезде теперь тишина и порядок. Чисто, свежей краской пахнет. Из квартиры доносятся запахи пирогов и спокойный голос Петра, что рассказывает мне про часы с турбийоном.
Курилка закрылась. Навсегда.
