В промозглый ноябрь, когда серые облака низко тянутся над Харьковом, земля будто бы стонет под глухими шагами забытых, а по оголённым акациям ползёт скрипучий ледяной ветер. Всё перемешалось война, память, голоса снов. В окне просвечивает уродливо искривлённая тень, а внизу ковыляет гружёная телега, тащимая облезлой лошадью. Колёса вязнут в жижу, похожую на старый суп, и в дорожные промоины забивается снег с угольно-грязными рытвинами.
Мама, мы не вытянем до больницы Как на грех такая дорога, всхлипывает Марфа Степановна, прижимая к дрожащим губам синюю косынку, аж плечи трясутся.
Доедем. Ты, Марфушка, не кипятись доедем бормочет Тихон Петрович, перехватывая потуже верёвку в руках, а костяшки у него синий-синие, как чернильное пятно на снегу.
Позади в телеге присыпана соломой молодая Клавдия, чья правая рука судорожно скользит по животу, будто ищет в этом мире опору. Боли о, как в дурном сне такие острые, что сны превращаются в лабиринты без дверей. Вот уже не вспомнить, кто бабка-повитуха, кто фельдшер и где граница между домом и дорогой. Клавдия воет во сне, и вместо слов у неё вырываются какие-то чужие голоса хрипло:
О детях думаю О Леониде Дома
Доченька, назови малышку Люськой, как папка твой говорил. А если мальчишка Володенькой
Пусть будет Люська, пусть бы только всё кончилось, мама
Скоро, скоро Смотри, трубы завода уже как сонные великаны на горизонте, скоро город, скоро
В роддоме хлопает ржавая дверь и всё, нет дороги, нет войны, только белый снег на подоконнике и коридоры такие длинные, что не расслышишь, где спит чей младенец. Сначала появляется на свет малышка голенькая, как капелька на оконной раме, орёт для того, чтобы сон у Клавдии и её матери перешёл в новую главу. Мать и дочь плачут, а их слёзы стоят между строк.
Люська Вот как тебя папка окрестил Победим мы, все победим, Клавдия тянет руки к завитышу-крошке.
В палате женский смрад эхо, то плачущий, то радостный. В углу молча собирает авоську другая роженица Зося. Её глаза такие пустые, будто уличная кошка, потерявшая котят. Она уходит, оставив за собой отпечаток, как обувь на мартовском снегу.
Вашу Зосю выписали ни свет ни заря? удивляется Клавдия.
А так, проворчала цыганистая медсестра, злобно кидая бумагу и карандаш на кровать Клавдии. Кто куда а вы ещё тут лежите
Что случилось с малышкой Зоси? дрожит голос у Клавдии.
Оставила. Дочь. Красивая, здоровая, а никому не нужна. Сейчас так забудут про своих, что делать, медсестра бормочет, унося стопкой бланки туда, где всегда хмурый январский полумрак.
У Клавдии всё мешается: густой сон, мазь резеды, запах молока. Склоняется к окну, а коридоры полегче воды слышен плач, но Клавдия не отличит, кто зовёт, чья кровь кличет. Она открывает дверь в люльке своя Люська, а плачет чужого дитя. Медсестра стряхивает на неё взгляд, как грязь с ботинка.
Это не твоё. От стыда матери дитя чужое да на глаза никому не показываться! Кормить нельзя, в детдом, вот куда но сердце Клавдии будто переворачивается наизнанку.
Она приходит к врачу лысый, в очках, вечно нюхает валерьянку.
Я заберу девочку. Где один ребёнок там и два. Хлеба хватит, молока хоть залейся, я сельская. Чужие здесь не становятся. Позвольте, доктор, я воспитаю.
Всё походит на сон: доктор кивает, ничего не понимает, и вот Клавдия опять у люльки, где чужая девочка спит чужой сон. Она прикладывает к груди, имя шепчет Люба, пусть будет Люба Люба и Люська. Война она везде, но главное держаться за своих.
В старой деревне под Харьковом после войны жизнь, как странный сон, месяц за месяцем плывёт между рябиновыми аллеями. Марфа только и сетует мол две родила, только разные, как небо и хлеб. А Клавдия улыбается:
Двойня у нас, не близнецы. Вот и ладно, легче различать.
Люська, тонкая и бойкая, и Люба, мечтательная, похожи между собой только привычкой искать друг у друга руку, когда гром грохочет или курица не несётся. Леонид с фронта пишет на украинские гривны: задерживаюсь, но скоро приеду. Жду.
Однажды, когда уже и яблоня цвела, и скворцы орали аномально радостно, с мостика пробежал крик солдат идёт! Клавдия бросает ситец и летит в расчёсанном воздухе к обнимающему, обветренному Леониду, таким близким и чужим, аж мерещится, будто не муж, а почтальон из старого забывшегося сна.
Где дочки? Где мои девчонки? спрашивает, крепко гладит по головам, и сад снова становится реальным и вечным.
Шли годы. Девушки росли и уже сами во сне учились отличать домашнюю тишину от гула вечерней тучной грозы. Люба любила рябиновый сад, Люська тянулась к городу; Марфа ворчит, Тихон балует внуков. Всё будто тихо и ровно, но кому во сне привидится лад?
И вот однажды в утренней сонной дымке хлопнула калитка, на порог вошла женщина не то из другого сна, не то из прошлой жизни. Её каблуки отзываются по деревенскому полу, как стразы в закатном свете.
Клавдия Тихоновна? Я Нина Савченко. Вспомнишь меня? Одиннадцатый ноябрь, роддом, палата напротив твоей?
Помню, но зачем ты, зачем пришла? Клавдия, стискивая руки.
Хочу увидеть свою дочь.
Сон будто вывернулся наизнанку. По полу раскатился стул, Леонид гремит, будто фронтовой гром. Всё смешалось кто кому мать, чья душа родная, кто был, а кто не был? Клавдия плачет во сне, не просыпаясь слёзы пробегают по щекам и уходят в землю.
Люба моя дочь? спрашивает Люська. Так, мама?
Комната пустеет, как бывает в зыбких снах, когда звук исчезает и остаётся только трещина во сне. Крик, слёзы, хлопанье двери. Люба уходит ищет мать, но повсюду город чуж и пуст, везде пахнет реальными, а не воображаемыми бедами.
Проходит месяц. По рябиновому саду стелется утренний туман, Геннадий, её жених, ржаво молчит и разводит руками, всё не находя себе места.
Вечером, когда уже на закате огонь багрянит гроздья, к скамье при рябиновой аллее идёт медленно Люба. В этом движении нет радости только бессонница души. Села, обняла мать, молчит.
Прости, мама. Я хотела понять где моя мать, а оказалось, родная та, что во сне зовёт меня домой, не спит ночей, держит в ладони. Ты. Зря я ушла, зря всё началось.
Доченька, а свадьба теперь будет, шепчет Леонид. Геннадий, вот же он, засох да постарел, сглазил себя.
И под сонными ветвями рябины сыграли двойную свадьбу Любы, Люськи и их женихов. По саду текла музыка, мимо проходили невесты в белом, как облака в июльском небе. Старинная глиняная кадка стояла при входе, а в ней капуста невкусная, но родная.
Всё было, как всегда во снах: нервы скручены в жгут, прошлое танцует наяву, а будущее всё равно что разломанный мост над рекой. Настоящая мать не во сне рождается, она та, кто каждый день дарит кусок сердца и вновь и вновь растёт твоя корневая жилка на родной земле.
И если кто спросит, где твой дом там, где совмещаются воедино причудливое, страдальческое и сладкое, всё то, что не расколдовать ни одним словом.
