Семь лет я жила одна, как будто где-то в призрачных коридорах чужого сна. Вся моя компания этот немыслимый кот Барсик, серый, пушистый и ленивый, и подруги, изредка появляющиеся на запах варенья и чая. Жизнь моя текла, словно дождевая вода по крыше питерской многоэтажки, тихо, спокойно и странно-прозрачно; никаких бурь, никаких театральных монологов и истерик и, что удивительно, ведь казалось бы, для многих именно в такой размеренности я нашла настоящее, сновидческое счастье.
Но однажды все затрепетало. Сидели мы с Ольгой её имя, как роса на траве, только русское, только здесь и вдруг она сказала мне:
Нин, а ты не боишься? Привыкнешь. Потом никого не захочешь впустить
Я даже рассмеялась, слова рассыпались, как сушёные листья:
А зачем впускать? Мне ведь и так хорошо.
Но фраза подвисла в вечерней полумгле «привыкнешь» Как будто одиночество не свобода, а какая-то мшистая болезнь, требующая срочного вмешательства.
И тут, через месяц, в этом городе, где под ногами потрескивает лёд и пахнет булками из кондитерской, меня познакомили с Вадимом. Мне шестьдесят три, ему шестьдесят пять. Взрослые люди, прожившие годы в чужих снах и чужих городах. Может, не стоит упрямиться и держаться за хрупкую скорлупу уюта, подумалось мне. А дальше всё завертелось в странной круговерти.
Через три месяца я поняла: иногда тишина становится нежнее любого голоса одиночество бывает роднее, чем близость, в которой тебя не слышат.
Питерский орнамент одиночества
За те семь лет меня не мучила боль. Сразу после развода, конечно, металась, как чайная ложка в стакане сердце было пусто, внутри глухо стучало разочарование. Но потом всё успокоилось, разлилось тёплым светом.
Я взяла Барсика из приюта. Научилась варить кофе в турке под утро. Перестала просыпаться с тяжёлым комом тревоги. Перечитывала Булгакова, слушала, как идет дождь за окном, ходила одна гулять вдоль Невы.
Поначалу всё казалось нереальным, особенно в первые годы: хлопающий сквозняк в квартире, словно шаги прошлого, и длинные вечера. Но постепенно я научилась подслушивать собственную тишину и радоваться ей. И вот однажды говорю Ольге:
Знаешь, мне ведь и правда хорошо.
Она смеётся:
Только не заиграйся, иначе так и не впустишь никого.
А мне ведь не нужен был кто-то просто ради тени в квартире. Хотелось того, что не купишь за сто гривен или даже тысячу рублей настоящей теплоты и уважения, человеческого разговора. Только позже поймёшь: некоторые мужчины слышат в таких словах одно «Одна? Значит, всё стерпит».
Вадим и его нарядные цветы
С Вадимом познакомили друзья. Вдовец, спокойный, вежливый, на лице улыбка, как у школьника с новым портфелем. Золотые руки, говорили они, всё умеет. Начал ухаживать: приезжал с розами, водил в кофейни на Лиговке, шутил и говорил, что выгляжу младше, чем есть.
Это было приятно, но внутри стояла настороженность будто дверь, которую не открывали много зим, а тут вдруг кто-то её распахнул. Всё кажется чужим, некрупным. И ты убеждаешь себя в темноте: «Попробуй. Просто попробуй».
Первый месяц кружился как голубая гумка для стирания кажется, всё легко: кино, прогулки у Мойки, иногда ужины при свечах. Он кажется внимательный до смешного. И я ловила себя на мысли: может, не все они одинаковы?
Но тени уже ползли по углам. Тревожные звоночки наступали друг другу на пятки.
Мелочи, похожие на дым
Случился вечер, когда он обиделся, что я не захотела сразу переехать к нему:
Ну что ты тянешь, нам не двадцать же! улыбнулся Вадим, но уголки губ дрогнули странно.
А я не собираюсь бросаться в омут с головой, тихо сказала я.
Ну что ж, тогда сиди одна в своей берлоге
Я засмеялась, как будто это шутка. Но внутренний голос запомнил реплику.
Далее посыпалось странное:
У тебя подруг слишком много. Ты с ними чаще, чем со мной.
Ты во «ВКонтакте», что ли? Зачем тебе это?
Соли меньше клади, возраст обязывает
И каждый раз не «нам надо», а только «тебе надо». Стена между «ты» и «я», невидимая, мерзлая.
Хуже всего он постоянно пытался меня «настроить на нужный лад», как детскую балалайку. Будто перед ним не женщина, а школьница, которую надо направлять.
Второй месяц: будто свет тускнеет за окнами
От усталости ныло уже не тело, а душа. Сильно. Казалось, рядом кто-то стоит с лупой и всё время выносит вердикты: здесь ошиблась, тут неправильно, а вообще всё через пень-колоду.
Он ревновал меня даже к утренней привычке пить кофе в одиночестве и тишине, как будто я изменяю ему с самой собой.
Он обижался, если я не ехала сразу на дачу, а у меня встреча с подругой. Придирался, что я держу дистанцию, хотя прошло всего полтора месяца.
Я однажды прямо сказала:
Знаешь, мне кажется, ты меня не принимаешь.
Он улыбнулся, прищурился и выдал:
Так я, Нин, пытаюсь из тебя нормальную женщину сделать!
Внутри что-то рухнуло, как старое зеркало. В голове со звоном: «Беги».
Решение пришло после одной странной сцены
Вадим ворвался без звонка. Дозвонился в домофон:
Я здесь, открывай.
Я не открыла.
Я в халате, занята, дела.
В ответ раздражённо:
Какие у тебя могут быть дела в субботу? Ты одна как перст, не справишься? Просто не хочешь меня видеть
Он уже кричал кому он, подъезду нашему, доказывает? Хватал мою дверь во сне и просил ключи. Но вдруг стала пустая тишина колючая, обиженная, со скрытым упрёком: «Ты сама во всём виновата».
И впервые за много лет я уснула спокойно. Без назойливых звонков, без тревоги доказываться, быть лучше, чем есть. Только я, тишина и ночной Петербург за окном.
И что потом?
Я не плакала. Не терзала телефон, не спрашивала глупо у подруг «А вдруг я все испортила?». Я просто присела к столу, как во сне, написала короткую записку самой себе:
«Ты никому ничего не должна. Тихий угол не пустота. Это территория уважения».
Сварила кофе, забралась на балкон под потрескавшееся одеяло, открыла Булгакова. На следующий день пошла с Ольгой в театр. Потом записалась на йогу для серебряного возраста.
Всё шло внезапно, будто город тек под ногами. Я вернулась к себе прежней: к книги, прогулкам, вечерам в тишине.
Что я усвоила за три месяца
Одиночество часто кажется ужасом, наказанием, если родился в стране, где женщины после шестидесяти слышат, будто эхо по ступеням:
«Пора, не опоздай».
«Ты никому не нужна».
«Лишь бы кто уже хорошо».
Но на самом деле не «лишь бы кто». А только тот, с кем тепло. Не терпеть ради приличия, а выбирать себя.
Я поняла простое: одиночество не беда. Это шанс жить по своим нотам. Не вползать в чужие ожидания. Не держаться за кого попало ради призрачного «последнего шанса».
Мне шестьдесят три. И да, я снова одна. Только теперь, в этом сне и тишине есть то, чего не было в тех отношениях уважение.
Пять сновидческих уроков за три месяца
Первое: если мужчина говорит про твою квартиру «норка», это не шутка, а попытка обесценить твое пространство.
Второе: если он заявляет, что собрался сделать из тебя «настоящую женщину» он не принимает тебя, и никогда не примет.
Третье: приезжать без предупреждения и требовать пустить не забота, а контроль.
Четвертое: если после разрыва чувствуешь облегчение, а не боль всё это было нужно только для одного: понять и уйти.
Пятое: одиночество не пустота. Это твой воздух. И наполнять его первым встречным вовсе не обязательно.
Финал
Мне шестьдесят три. Я не жду волшебника в голубой шапке. Не мечтаю о романах, как в семнадцать, не ищу слепую половину.
Если судьба снова приведёт кого-то я буду знать, что важно для меня. Не слова, не букеты, не сладкие улыбки.
А уважение, принятие и возможность быть собой. Если этого нет пусть остаётся тишина, своя, спокойная.
Одиночество с уважением гораздо слаще любой стремящейся тебя улучшить близости.
Мне хорошо одной. И в этом нет ничего странного для женского сна под питерскими крышами.
