УДИВИТЕЛЬНАЯ ЖИЗНЬ
На свадьбе подруги Маши мы веселились два дня напролёт сытно, шумно и очень дружно. Жених, Пётр, был красив, что Артур Смольянинов, и при своей невероятной внешности редкой скромности парень. Все гости по очереди подглядывали за Петей: небесно-синие глаза, почти неприлично густые и длинные чёрные ресницы (отчего у мужиков такая роскошь? Природа, эх!), решительный подбородок, правильный нос да и кожа чистая, бархатная, чуть смуглая. Про рост и не говорю под два метра и плечи, прямо богатырь. Если бы мы не дружили с Машей, пересорились бы в драке за такого красавца уже за столом. Правда, Петя парень хороший.
Ну, Маша, кого урвала! завидовали мы ей. И каждая строила несчастное, одинокое лицо, надеясь, что у Пети есть такие же привлекательные братья.
Милые, что вы! Я Петю за простоту его полюбила, смеялась Маша. Он из деревни под Переславлем, рос с бабушкой, хозяйственный, умелец. Познакомились, когда мои родители дачу купили в его селе. Золотые руки, чуткий, добрый, надёжный. Какое хозяйство держал закачаешься! Настоящий мужик. С трудом уговорила в Москву переехать чуть не ночами сидела над ним.
Петя быстро освоился: стал душой компании, окончил заочным университет, разбирается теперь и в вине, и в парфюме, и в политике, и в искусстве, знает про спорт и путешествия, даже индексы бирж цитирует, а от деревенского говора не осталось и следа.
Рулит хорошей машиной тесть молодым подарил, да и работу нашёл поблизости опять тесть помог. Кто купил молодым квартиру, догадывайтесь сами. Следом семья всё своё.
На второй год совместной жизни у Петя обнаружилась страсть к белым носкам. Только в них ходил по дому и в гости без тапок, надевал даже в резиновые сапоги, стоял босиком на грязном полу примерочных.
Маша любовь к белым носкам не разделяла, но мыла полы двадцать раз на дню и запасалась отбеливателями, чтобы угодить. Так и появился у Пети прозвище Носок.
О том, что у Пети есть другая, Маша узнала на восьмом месяце беременности. Пришло известие: и у той «другой» срок почти тот же. Носка выгнали из дома уволили, прокляли, оплакали. А потом пришли серые тягучие будни серой осени, когда Маша лежала на внезапно ставшей огромной кровати и молча смотрела в потолок сухими глазами:
Потом поплачу, сейчас малышу вредно, шептала она.
Лежала Маша, как Ленин в мавзолее, а мы по очереди, караулили возле неё, чтобы словом и молчанием поддержать.
Рыдать навзрыд хотелось, драть страницы судеб, но надо было просто ждать.
На выписке мы все хохотали и прыгали, трясли шарами и уговаривали медсестёр поздравить нас чаем и сбежать с нами в рощу к мишкам и цыганам. Дед, Машин отец, особенно старался: накануне на старой стене под окнами роддома гигантской белой надписью мелом вывел: «СПАСИБО ЗА ВНУКА!», пытался устроить концерт, но был остановлен охраной, которая, впрочем, пригласила его к себе отметить событие рюмочкой коньяка.
В день выписки дед сиял от счастья и только и мог да плакал. Плакали и мы всей компанией, обнимали Машу, заглядывали в голубой конвертик с мальчиком Игорьком. Только Маша на радостях не расплакалась:
Потом рассчитаемся. Вдруг молоко пропадёт?
Ещё два месяца Маша молчала и с нами, и с собой. Но потом вдруг собралась и пошла навестить Петю. Без истерик, но с желанием выплеснуть боль, упрекнуть, ошарашить стену кулаками, освободиться от тоски, вросшей в кровь.
Ей хотелось и в глаза той второй посмотреть к той, что с чужим мужем спала. Пусть бы эти глаза были красивые и нахальные плевать бы в них захотелось, да и выцарапать, если понадобится.
Как найти, подсказали бабушки у подъезда на прогулке с ребёнком. Перемыли кости Пете, рассказали адрес и свои варианты мести. Маша стояла, слушала уйти собиралась, но не ушла.
Вот она стоит под нужным входом ветхой пятиэтажки, осталось подняться на пятый этаж и всё, вперёд или назад.
На первом она подумала, что никого дома не будет и зря всё это затеяла. На втором что было бы и неплохо, если бы никого не было. На третьем этаже вдруг услышала отчаянный детский плач сверху.
Дверь открыла худенькая, зарёванная девочка, похожая больше на растерянную студентку, чем на роковую разлучницу. Пока Маша растеряно рассматривала соперницу с сорока килограммами грусти, из глубины квартиры жалобно совыл малыш.
Здравствуйте, Мария. Пети нет, он ушёл от нас две недели назад… Где он теперь, не знаю, шептала девочка и садилась на пол в прихожей, зарыдав.
У Маши тут же пропало желание скандалить. Захотелось зайти, покачать малыша, который ревел от голода лицо набухшее, венка на лбу, голос осип. Этому ребёнку было нужно просто покушать, а его мама сидела на полу, раздавленная.
Пока Маша открывала пустой холодильник, в голове неприятно застряла обрывок записки, найденной тут же: «Прощайте меня…». Девушка Оксана просила простить, говорила, что некуда деваться, деньги кончились, Петя исчез, молоко пропало. «Мне стыдно, очень жаль, я правда не знала Ударьте меня, пусть так». Мальчику Павлику было всего на девять дней больше, чем Игорюше.
Маша помчалась домой через двадцать минут Игорь потребует грудь. Но убегать было тяжело: гигантские сумки Оксаны тянули руки, рядом шла сама Оксана, держа сыто посапывающего Павлика. Бежала Маша и думала, где поставить ещё две кровати…
Через три года мы дружно гуляли на свадьбе Оксаны, через четыре на Машиной. Машин муж терпеть не может белые носки, считает, что жизнь должна быть яркой, и души не чает в жене, сыне и двух дочках. Оксана теперь мама четверых мальчишек, муж надеется на дочку…
Вот так устроена удивительная жизнь. Иногда боль становится точкой отсчёта для счастья, а чужая история началом новой семьи. Главное сохранять доброту даже тогда, когда кажется, что сил больше нет.
