В школе меня регулярно таскают на разные олимпиады. Вот и сегодня меня напрягли участвовать в олимпиаде по химии. Для себя я это трактую как признание моих умственных способностей. Узнав об этом, моя мама, бывший химик, носившая до замужества настоящую старую дворянскую фамилию, вдруг повела себя совсем не по-интеллигентски. Обычно она смеется тихо, словно пушкинская Татьяна. А тут вдруг пролила чай и залилась хохотом.
Это был единственный раз, когда я видел смеющуюся маму. Затем меня направили на районную олимпиаду по физике. Потом ещё на одну, и ещё. И тогда я начал понимать: руководство школы просто периодически высылает меня на олимпиады, чтобы дать остальным спокойно поучиться.
На олимпиаду по биологии меня уже отправили не одного. В напарники мне навязали Толика Крюкова. Он биологией интересовался на том же уровне, что и я мог отличить зайца от черепахи на уровне интуиции. Узнав, кто будет представлять школу по биологии, учительница едва не объявила голодовку. Её убедили, видимо, директор и завуч: «Зато их целый день не будет в школе».
Нас с Толиком посадили в большой аудитории вместе с шестьюдесятью другими «биологами». Выдали большие листы с заданиями.
В это время на кафедре вдохновляюще выступала женщина с огромной стеклянной брошью. Её речь была вполне серьезна: мы здесь не просто так, впереди взрослая жизнь, а кто будет шуметь и списывать тот потом, мол, пусть разгружает вагоны. Хотя, добавила она, и это дело достойное, она только за.
Я окинул взглядом зал и легонько тронул за плечо девочку справа. Она покраснела и потупила длинные, густо накрашенные ресницы. В этот момент все вокруг вдруг бросились что-то быстро писать. Толика это сильно смутило:
Я не понял, что делать-то надо. Что, писать что-то?
Видно было, что в душе Толик надеялся, что нас привели сюда исключительно ради бесплатного лимонада. Развернув лист и убедившись, что в пустых местах по идее должны быть ответы, я толково обрисовал ситуацию Толику. Тут же женщина с брошью попросила меня соблюдать тишину.
А где тут смотреть ответы? спросил Толик у меня.
Женщина тут же заинтересовалась, из какой мы школы, раз такие научные азарты проявляем. Воспитанника детской комнаты милиции, скажем так, не так просто застать врасплох. Я сообщил, что мы из сто семьдесят второй школы. Она тут же пометила это и в своем листе, и у Толика.
Мы же из сто семьдесят пятой, попытался возразить Толик.
Цыц, не мешай, отрезал я.
Толик пнул меня, но попал по стулу девочки спереди. Она повернулась всем лицом взгляд пристальный, где-то между совой и лисой. Определив, что мы не опасны, попросила больше так не делать. Мне запомнились её веснушки.
Чего тебе? буркнул Толик. Сиди, не мешай.
Женщина сделала девочке последнее предупреждение, и та, не выдержав, заплакала. Успокаивая её, преподаватель произнесла с каким-то особенным материнским теплом: «Надейся только на себя и всё получится». Раньше педагоги умели убеждать: девочка утерла слезы, и у неё действительно стало получаться.
Я не знал, что делать: либо вспоминать даты жизни Карла Линнея, либо провожать взглядом девочку с густыми ресницами. Вместе это не работало: получался какой-то Карл Линней в мэйкапе. Неприятное ощущение, скажу честно.
Сколько видов рыб живёт в Волге? вдруг спросил с тоской Толик.
Девятьсот двенадцать, не задумываясь, ответил я.
Точно?
Крайне точно.
О Линнее я ответил так, что биографию Агнии Барто можно было бы новой главой дополнить. Если не вдаваться в детали, то формально ответ верный.
На листке бумаги я аккуратно написал: «Пойдём в кино?» и незаметно передал девочке с ресницами. Ответ пришёл быстро: «Я уже дружу» написано примерным круглым почерком. До сих пор удивляюсь этому женскому умению уклоняться от простого «да». Я ведь совсем не собирался мешать ни одной их дружбе, а сам дружил сразу с двумя девочками, которые тоже друг другом дружили. Спать спокойно от этого мешал только мой папа, который регулярно выдавал мне гривны на карманные расходы.
Он лучше меня? написал я и опять отправил. «Да», получила ответ. «Так почему его нет на олимпиаде?» Девочка задумалась. Я её понимаю.
Ты Волгу с Тихим не перепутал? проходя мимо, спросила женщина с брошью у Толика уже в третий раз заглядывала к нам за шпаргалками. Только, чтобы шпаргалки были надо хоть что-то знать по предмету.
Толик сидел хмуро, как ребёнок, которому по медицинским показаниям нужно не на олимпиаду, а к врачу. Но в целом, это его обычное выражение лица, только женщина этого не знала.
Какой ещё океан, чего ей надо? злится Толик, мешая мне писать непонятные записки. Здесь ни слова про океаны!
Я написал на бумажке: «Кто есть кто» с Бельмондо». «Нет!» вернулся ответ, а рядом была нарисована ржущая рожица с забавными ушами. Я аж сильнее заинтересовался. Современные смайлики не такие!
Я уже почти влюбился, но тут снова Толик встрял:
У меня к тебе вопрос, ну-ка: какая… этот… конфор… уровень у кератина волос? Кератин это ответ или вопрос? Его что, узбек писал? У белки ведь рыжие волосы?
Я кивнул серьёзно, потом добавил:
Зимой серые.
Толик расписал: «Рыжий, а зимой белка серая». Он умел органично выживать в любых коммуникациях.
Девочка с веснушками шепчет вдруг мне: «Альфа-спираль».
Где?! озираюсь, не понимаю, о чём речь.
Уровень конформации альфа-спираль, объясняет, и отворачивается. Я смотрю на её уши тоже не оторваться. Побыстрее записал, на черновике накорябал новое: «Пойдём в кино?» Где-то же должны начаться чудеса?
«Пойдём», прилетело на стол.
Через минуту сбоку: «Ладно, пойдем».
Экзистенциальный тупик. На этом фоне добрался до вопроса: как называют детёныша носорога? Очень трудно отвечать, когда сразу две девушки требуют определенности. Носорожата? Носорыха? Теленок? Носотолик? Справа ресницы, впереди веснушки. Всё, приехали. В итоге написал: «Детёныш носорога».
С веснушчатой мы продержались до зимы, пока у белок шерсть не посерела. Та, что с ресницами, в кино не пришла. Вот уж коварный народ эти девушки.
Между тем, я занял на биологической олимпиаде второе место и получил диплом. Но вручили только через два месяца с ног сбились. В сто семьдесят второй школе ученик с такой фамилией нашёлся лишь через полтора месяца: ребёнок учился в первом классе и, услышав вопрос директрисы: «Как ты мог быть на олимпиаде?», заплакал и пообещал больше так не делать. В итоге меня нашли.
Оказалось, что среди всех участников только я правильно написал, как зовут детёныша носорога. Учёные, кстати, до сих пор спорят, как их правильно именовать. Так я попал в научный мир, стал там своим. А потом, как видно испортился и вышел из него.
