Каменная женщина
Записываю этот день в дневник не то чтобы мне этого хотелось, но чувствую, что иначе внутри что-то сломается. Ведь рассказывать о себе никогда не любил, всё внутри держал. Но сегодня Сегодня всё было иначе.
Меня, Семёнову Галину Фёдоровну, привезли на скорой прямо из-под серых питерских небес, с Невского упала я на перекрёстке, сил подняться не было. Мужики стандартно бережно, но без лишней возни, затолкали меня в машину, довезли до приёмного отделения Мариинской больницы.
Сидела я, как всегда, упрямая и непоколебимая: крупная, тяжелая, одетая обстоятельно в любимом брючном костюме, сапогах с каблучками-шпильками, помада чтобы губы не потерять, серьги с сердоликами тяжелые чтобы уверенность чувствовать, сумка кожаная на коленях та самая, из ГУМа. Меня пытались уложить, а я отказалась: «Кто меня потом поднимет?» Когда пришла в себя, принялась воспитывать водителя закурил, как будто больше в жизни у него дел нет, фельдшера осодорила мол, вертится как муха в сиропе, а пацану-практиканту велела не трогать меня вообще.
Да и не собирался! пробурчал парень, отворачиваясь.
Грубости мне ещё не хватало, сынок! говорю, устраиваясь в кресле, подтягиваю поближе сумку, оглядываю помещение глазами будто проверяющий из министерства приехал с ревизией. Лицо, как у статуи Петра Великого: тяжёлое, грубое, а брови сведены к переносице. Тональный крем потёк лицо раскраснелось после укола, капилляры будто вспыхнули под кожей. Давайте, дальше ехать надо. Здесь сквозит, да и люди нервные, говорю и киваю в сторону забитого коридора.
Дежурная по приёму, вся самолюбивая, в норковой шубе до пят, ловко выхватила у фельдшера документы и велела санитарам убираться восвояси теперь я, мол, их хлопот.
Гипертонический криз, сознание потеряла, ударов не было, давление сейчас отчёт пел парень-санитар.
Ладно, Федь, иди уж, места мало и так, улыбнулась ему медсестра, будто бы мать его.
«Своих надо двигать Родственников пристраивать нужно», подумалось мне. Голова гудела, руки налились ватой и постоянно соскальзывали с сумки. Даже говорить трудно было язык прилип к нёбу, пить хотелось страшно.
Дайте воды, ради бога, громко выдала в пространство просьбу.
Но никто не откликнулся: каждый думал о своём. Родственники метались с каталками, подбадривали лежащих, вопросы задавали, суетились; врачи сновали, сверяли бумаги, кричали по коридору, уносили больных всем не до меня. Медсёстры тоже заняты, как будто и не замечают новую пациентку.
Где Баринова? Баринова есть? окликнула меня одна из медичек.
Я здесь, не с первого раза докричалась.
Так, вот баночка, туалет там, потом кровь. Снимите-ка шапку, у нас не Ямал!
Ах да, сижу в меховой шапке, прямо как героиня из «Иронии судьбы». Вот почему макушка горит и лоб потом наливается.
Стянула шапку, втиснула в сумку, та и без того наполовину бумаги, наполовину чёрт знает что. Всё равно думала, быстренько полегчает и домой: я ведь директор, начальник, у меня дела, заказы, окна.
Медсестра сунула на колени баночку анализ мочи, куда ж без него.
Вот вспоминаю детство я всегда была большая: и родилась здоровенной, и в садике девчонкой дылдой была, мама с руками об меня хлопотала. А папа богатырь с Урала, но скоропостижно ушёл из жизни рак. Мне восемь было. Всё детство проходила, как Гулливер среди лилипутов, чужая везде, от спорта только радость метание ядра, диска. Не женское, но хоть где-то нужна такая, как я. Потом девочкой влюбилась безоглядно пообещали золотые горы, а в ответ только интерес мужицкий, да глумление. Ошибки совершились, похоронила мать и сама себя вырастила, слепила.
Начинала я в ЖКХ мастером, бегала с ремонтами, а как перестройка пошла, посыпались фирмы Галка и ребята шабашили на стройках, все вспоминали потом: «наш парень, свой человек». Любила быть своей, но в компании не сидела, зазря не улыбалась. Всё чаще слышала за спиной: «Каменная баба».
«Окна в мир» организовала спустя пару лет сама разбиралась во всех профилях, технологиях, и командой себе подобрала надёжных. Заботилась о них не по-женски: врачам отправляла, на корпоративы направляла, диспансеризации устраивала, подарки дарила. Руководила жёстко, но справедливо. Секретарша Тонечка даже о беременности не успела узнать а я уже знала и подбирала хорошую клинику.
Позаботиться о чужих это для меня проще, чем о себе. В подружках никогда не нуждалась, уязвимости не показывала. Всё делала строго и по делу: если увольняла, то всегда помогала найти новое место. Не потому что мягкая так проще жить.
Но вот сын Серёжа единственная слабость, его однажды на руках вынесла из разбивающейся жизни, а теперь берегу как драгоценность
Кто не выдержал такого нажима, отвалился, но большинство держались. Я же для них как крепостная стена.
В отделении, пытаясь уговаривать меня сдать анализы, я только раздражённо бросила баночку прочь.
Меня криз, мне лежать надо, а вы с горшками ворчала я.
Тут поблизости мужичок бомжеватый, с повязкой, хохотнул, баночку поднял:
Хошь, я за тебя схожу? Только шапку давай в залог, а то я за просто так не работаю!
Я фыркнула, отъехала к стене, отпечатав креслом вмятины в штукатурке. Тут и женщина с бейджиком подскочила, давай ругаться, что, мол, ремонт только сделали.
Чья эта? Куда такую? попадались слова.
Я сама по себе, мне такси вызвать надо, телефон дайте! уже со злостью сказала я, доставая из сумки мобилу.
Позвонила домой невестка Яна трубку подняла, отвела от ванной Сергея:
Мама в больнице, сухо доложила.
Через десять минут приду, отозвался равнодушно сын, прихлопнув воду.
Меня с детства не любили, не холили и в семье получалось так же: я не говорила Серёже, что люблю, не умела. Воспитывала делом, заботой, всё на своих плечах окна в школу поставила, продукты ему лучшие, секции, поездки на море, всегда через дела.
А он рос отдельно, оградка между нами стояла из моих же кирпичей. Теперь ни сын, ни Яна мне свои. Сама себе хозяйка, сама себе и больная.
В коридоре попыталась встать, ноги подвели, упала. Мужик-бомж подскочил, помог подняться а заодно увёл и мой кошелёк, и кольцо с янтарём.
И слушаю я: «Держитесь правой стороны» всё твердит где-то дежурный голос из метро, как установка. Я ведь всегда на метро ездила, чтоб самой быть хозяйкой своего времени.
Потом опять суета, капельница, какие-то датчики, вот и палата. Там пахнет гречкой, духами, сухарями. Палата на третьем, окна не на проспект. Вспомнила, как гирлянду в «Детском мире» Серёжке покупала радость, которая не сбылась. Перегорела лампочка вот и во мне будто что-то перегорело.
В палату зашла женщина в розовом халате, тихо вытирала мне тушь с глаз, напомнив материну заботу. Мама давно в земле, на кладбище за городом, только я каждую осень к ней оградку, памятник поправить, незабудки посадить
Не надо вам это всё, прошептал я, но она качала головой: «Вам отдохнуть надо, сил набраться. Вот так»
Расслабился, как мальчишка. Даже чуть слёзы не выступили.
Вспомнила, как первый раз меня ограбили в метро много лет назад и плакала я тогда не из-за денег, а по модной синей сумке и купюре, что другу обещала вернуть. Остаётся после чужого прикосновения шрам на вещи и на душе.
Вскоре принесли ужин, затем первую ночь я спала без задних мыслей. Утром шум, суета кто-то зовёт меня сдавать кровь. Перебираю телефоны звонки с работы, всё горит, все требуют решений. Велела обращаться к заму сама я, товарищи, временно вне игры.
Переодели меня в больничный халат с ночной рубашкой. Огляделась: вся палата женщины моего возраста, только Зинаида ест сухари «нервы», говорит. Достала ей чай, сама налила в кружку: «Пейте, не стесняйтесь!»
Яна приехала с гостинцами пижама, чай, всё, что нужно, даже мягкие сладости. И простые слова: «Тётя Галя, держитесь». А я впервые в жизни почувствовала себя не огромной каменной скалой, а обычной женщиной тронутой до слёз.
Вспоминаются слова похороненной матери: «Женщина, если выбирать между жалеть и прощать прощай. Иначе окаменеешь»
Вернули мне и кошелёк, и кольцо полиция нашла в морге, мужик тот, оказывается, был мой старый знакомый Николай, что когда-то в секции тренировался. И вот он ушёл, а я осталась.
Жизнь научила меня держаться, быть стеной и даже камнем но именно забота простых людей вокруг, простое человеческое тепло, разбило этот мой панцирь. Я впервые за многие годы почувствовал себя живым человеком, а не памятником самой себе.
Главный вывод: можно быть грозой и монолитом, держать вокруг всех, не подпуская никого близко. Только счастья за этим не найти. Надо иногда давать себе слабость принимать помощь и говорить, что любишь. Хоть раз в жизни. Иначе встретишь весну, а незабудки, что ты посадил, так никогда и не взойдутВ тот вечер, лёжа в больничной палате, я впервые за долгие годы не думала о делах, не строила планы на завтра и не корила себя за слабость. Я просто слушала, как за стеной кто-то смеётся, как в палате тяжело дышит Зинаида, как в коридоре шуршат тапки ночной сестры. Город за окном дышал осенью, и капли дождя стекали по стеклу, растворяя мой привычный строгий облик.
Я закрыла глаза и вспомнила, как в детстве складывала из камней замки на берегу Оки и всегда надеялась, что вода размоет стены, оставив только гладкие, тёплые булыжники. Вот и сейчас что-то во мне оттаивало, рассыпалось гравием.
Утром Серёжа пришёл в отделение. Не как чужой, не по обязанности. Он принёс яблоки и спросил:
Мама, тебя что-то пугало ночью?
Я молча кивнула и, впервые за сорок лет, сказала:
Серёж, я тебя люблю. Просто знай.
Он улыбнулся, и между нами будто расцвёл светлый мост без слов, без упрёков, без каменной стены.
С тех пор каждую осень я езжу на кладбище не одна. А незабудки мама будто сохранила для нас не потому что мы сильные, а потому что научились прощать и благодарить, когда, наконец, позволили себе быть хрупкими.
И знаете, в этой жизни есть место и прочной скале, и мягкому, дрожащему сердцу. Главное время от времени помнить, что иногда даже каменная женщина имеет право расплакаться под дождём и почувствовать себя живой.
