Свободное счастье
Алёша, погоди! Ну стой же…
Алёшка вдруг замедлил шаг и оглянулся. За ним по тропинке, утоптанной к старому кирпичному дому в Харькове, спешила Тая шестнадцатилетняя девчонка в высоких валенках, короткой тёмно-синей юбке, белой шубке и пестром платке, стянутом узелком на затылке. Из-под колючего шерстяного платка выбивались кудри цвета черного хлеба. Этот оттенок очень подходил к её глазам зелёным с янтарем, блестевшим так, словно вот-вот прольётся дождь из слёз. Это делало Таю хрупкой и беззащитной, прямо-таки хотелось взять её под крыло, укрыть, обогреть.
Тая спотыкалась, то хмурила лоб, но не останавливалась.
Таечка, ну не лети! Исподтишка здесь лёд! строго выдохнул Алёша. Не беги, говорю! Хотя… Тебе идёт лететь. Щёчки пылают, как жарко печёт! Как в былые годы, когда ты смелая была, а теперь выздоравливаешь.
Она улыбнулась в упор, Алёша протянул ей лапу, она в неё поймала свою руку и хитро подмигнула.
Зачем догоняла меня? спросил Алёша, оглядываясь, чтоб никто посторонний не подслушал, и чмокнул Таю в щеку. Твоя мать мне с тобой общаться запретила, сказала пороть будет…
У Таечки губы дрогнули, она замолчала, села на корточки и стала ковырять ручку сумки варежкой. Потом вновь выцвела улыбкой:
Всё это они врут! Ты знаешь… Cходи со мной сегодня в кино. Я уже купила билеты, прошептала она и, сняв одну варежку, открыла ладонь, где были две бело-бирюзовые бумажки билеты, купленные за гривны.
Алёша осторожно обхватил её горячую ладонь пальцы у тайки были длинные, белые, будто из слоновой кости выточенные.
В кино? Не знаю, дела есть у меня… пробурчал он, но, будто опомнившись, живо добавил: Хотя, если ты звала пойдём.
На что хоть билеты? Опять мелодрама?
Военный фильм! Ваня был, сказал класс! Я сама одной идти боюсь, а подруги мои пасуют.
Всё понятно! Ты зови Ваню, он тебе другом заделается, покроет в случае чего.
Ваня Задорожный был с Таей в одном классе: умник, книжник, флегматик. От общения с ним Алёше всегда становилось тошно ватный, как снежная баба, а Тая смотрела только на весёлых, настоящих, живых… как Алёша.
Но вот незадача теперь Алёше дорога к квартире Таяных родителей была закрыта, а Ване там встречу по душам устраивали, пироги подсовывали.
Я никого, кроме тебя, не позвала бы! вспылила Тая. Раз зову значит, только ты мне нужен. Так что, не хочешь?
От этих слов на душе у Алёши потеплело, он кивнул, стараясь держать суровый вид.
Ладно, приду. Только не доводите меня до нервов там, в кино! А то услышу про войну ночью и в страхе проснётся моя бабушка Варвара.
Алёша подмигнул, а Тая хихикнула и махнула рукой:
Да ничего ты не боишься! Тогда в шесть пятьдесят у кинотеатра встречаемся. А мне домой пора: мама капусту квасить собралась, вся кухня у неё в тазах. Убегаю.
Аккуратно повернувшись, Тая затрусила по направлению к дому.
Два дома отделяло её семью от Алёши; вместе они росли, гоняли ворон по огородам, выбирались в заброшенный парк за облепихой оттуда вернуться с фиолетовым языком, выплёвывая косточки дальше друг друга. С Алёшей Тая шла в школу он был на два года впереди. Девчонки завидовали, что такой важный парень как Алёша едва ли не на руках носит Таю, а ей казалось: если он всегда рядом почему же не следить за ней?
Позапрошлой зимой Тая на лыжах вдруг свалилась круги, как вареные свеклы, замелькали перед глазами, свалилась так неудачно, что сломала ногу. Всё болело и ныло, грудь сдавило, как будто давят ремнём. Тая с детства всего боялась: и занозу вынуть, и антибиотики. Но тут уж целая нога…
Возле неё оказался Алёша. Так всегда стоит Тае вскрикнуть, и он тут. В детстве она орала громко, тянуло со всей улицы мальчишек. Пока Алёша нёс её домой, нога распухла так, что пришлось разрезать ботинок. Следы от её ногтей остались на его плече, но он стойко терпел.
В больнице выяснилось, что не нога страшна, а то, что сердце у девушки слабое зашифровали врачи целый букет диагнозов латынью.
Весна по улице уже пробежала, снег растаял, а Тая только оживать начала: гипс чесался, нога нытьём отзывалась, с матерью ругалась по любому поводу, но всё менялось, стоило Алёше появиться. Он придумывал новые страны, клал на одеяло карту, путешествовал вместе с ней среди рубцовых листьев ещё неведомого мира.
Вот снимут у тебя этот гипс махнём куда-нибудь! говорил Алёша. Ты куда больше всего мечтаешь?
На улицу, вздыхала Тая, а мама боится меня выпустить.
Ерунда! Дед мой, Микола, тоже после войны молодой корявый был, а профессор какой-то приехал разработал, вправил. Наука, понимаешь! Значит, и для тебя способ найдём. Так что давай, не кисни, шевелись, черепаха!
Он хватал её старую куклу, а Тая на костылях шла собирать «пленника»:
Таечка, тебе ли в игрушки играть? хулиганил он, и вжался голосом в образ бабушки из булочной, которая вечно жалуется.
Лицо повеселее, Тая! Мы ещё потанцуем!
Тая! Немедленно ложись! вбегала в комнату её мама, Мария Сергеевна. Алёша, что ты творишь? Ей нельзя волноваться! Прочь!
Тётя Марий! отбивался он. Ну, нельзя же в сарай её сажать лишь за болезнь! Она же не муха под колпаком!
Мать за шиворот Алёшу выставляла, шипела, что сын у неё пройдёт армейскую закалку поумнеет…
Тая то и дело моталась по врачам и стол с гостинцами для доктора, и уговоры мамы были тщетны: наука не готова спасать.
Сейчас сделать ничего не можем, разводил руками доктор. Ну, книги, бережность, да, вот, Женька у вас умница, молодец. Скоро порядок наведёт.
Слышать это дочке было больно.
Кинотеатр был старым, людским, пах попкорном и табаком. Тая держалась за руку Алёши, но плакала, глядя на экран, потом спрятала лицо у него на плече.
Ну, Таечка, будет всё хорошо! гладил её по кудрям Алёша.
Её вывели из зала на свежий воздух, светящееся облако фойе резануло глаза.
Воды тебе? спросил Алёша.
Билетерша посмотрела так осуждающе, будто Тая здесь весь мир прогневала.
Молодые люди Женаты хоть?
Нет, но скоро! выпалил Алёша. Тая замигала глазами, он добавил:
Я в армию иду. Вернусь женимся. Обещал тебе по свету покатать? Будет! Пингвинов точно!
И вдруг страшно захотелось поцеловать Таю, но при всех нет, не мог.
Допивай воду, пойдём на улицу, сказал он.
Мне нельзя детей? спросила Тая, задержав его взгляд.
Алёша растерялся ведь маме дано было слово молчать.
Потом узнаем. Сейчас главное просто жить! Давай прогуляемся.
Она позволила ему помочь надеть шубку, и, отвернувшись, попробовала улыбнуться. Не женщина полчеловека… сможет ли семья быть настоящей?
После кино, чтобы утешить Таю, Алёша выпросил для неё у друга Ярика прокатиться на мотоцикле, усадил её спереди и несся по заснеженным улицам, ухая в поворотах, прижимая её к себе. И всё страшное из головы стерлось: только мотор, руки, запах морозного воздуха…
…Ночью Тае стало плохо, приехал врач, сделал укол.
Девчонку берегите! Время экзаменов, а вы её весь день нервируете!
С Алёшей, что ли, была? спросила мать.
Да. Он мне всегда правду говорит, про всё! И даже про детей…
Я ему дам «правду»! сжал кулаки отец Таи, Сергей Николаевич.
Не тронь его! взвизгнула Тая. Он лучше всех и честнее! Женя ваш ботаник сухой…
Спать! гаркнул отец, выключая свет в коридоре. Алёшиному твой скоро повестка придёт, поедет в часть и всем будет полегче!
Мария Сергеевна Алёшу к порогу больше не подпускала.
Всё равно буду её ждать! кричал он.
В последний раз перед отправкой пришёл он попрощаться, но мебельная дверь осталась глуха. Отец вышел с ружьём:
Стрелять будете? Ну и давайте! Не нужен я никому! Только бабке Надежде, а она простит всё.
Отец стоял долго, потом опустил ружьё:
Глуп ты, Алёша… В армии, может, поумнеешь. Лене скажем: уехал. Не волнуй.
В окне Тая стояла босиком, и мысли её кричали: «Обернись!»
И он оглянулся, махнул ей рукой: «Жду!»
Прошло четыре года. Тая не знала, но Алёша ушёл служить в Афганистан, вернулся «пропавшим». Бабушка Надежда умерла; Таю на похороны не пустили береги сердце.
Письма, что писала Таечка на номер части, словно сквозь воду ускользали.
Не отвечает? сочувственно спрашивала почтальонка тётя Ганна. Ну, может, занят… Ой, вон и Ваня твой идёт! Новый Тарас Шевченко прямо академик!
…Осенью вернулся Алёша домой. Холод, разруха, тёмный дом, сырость в углах и шарфик бабки на диванчике, и православная иконка в углу. Всё, как прежде, но совсем по-другому…
Пошёл к Таиному дому. Уже не Тая, а Мария Сергеевна бельё вешала во дворе.
Здравствуйте, тётя Мария! крикнул он, бросая сигарету.
Женщина моргнула, не узнавая.
Ты… Алёша? Да. В дом проходить буду?
Тая уехала, сказала с досадой мать. В Винницу к Ване он институт там заканчивал. Женились они, сын у них появился, Ваня её берег, как хрустальный бокал. Он и тебя любить научил.
Она Ваню не любила! хмыкнул Алёша.
Сердце не всегда спрашивает! С ним она спокойна. Не ищи их больше! Пусть попробуют быть счастливыми.
Помолчал, кивнул и ушёл. Молодая, сгорбленная, ушлая Мария долго ещё смотрела ему вслед. Тишина разлилась уютная…
Остался Алёша в доме пустом, только пару дней задержался. Собрал вещи, заколочил окна, на ворота замок. На кладбище, над могилой бабки, снял свой серебряный крест и оставил на скамеечке.
Прости, бабуся…
…Алёша стал жёстким, упёртым, делал бизнес в Харькове сначала на автозапчастях, потом на антиквариате, потом открыл сеть продуктовых лавок. Всё искал возможности… Для Таи искал.
Через восемь лет вышел уже на важных людей, связался с врачами лучших клиник в Киеве, Минске, даже в Праге…
Слушай, Лёша, зачем тебе эти вопросы про сердце? спрашивал профессор Романенко, суетливый кардиохирург из Киева. Родственница, небось?
Нет… Человеку жизнь спасти хочу. Любимой.
Диагноз? Возраст?
Лет тридцать, со школы сердце слабое… Документы добуду.
Тогда анализы, свежие нужны. Поторопись, бумаги дай, остальное уладим.
Сказано сделано. Наутро Алёша отпирает свою новую квартиру, собирает чемодан, а Ирина, с кем он теперь жил, стояла возле плиты, в узбекском халате.
Куда собрался опять на заре?
Надо решить кое-какие вопросы… Вернусь через пару дней.
Обнял жену не по любви, а больше по привычке у них общий быт, общая тишина; так безопаснее выжить.
Не зови никого домой. Никому не говори, что я поехал.
Ладно, милый…
…В киевском ресторане напротив Алёши сидел врач Юрий Викторович, руки дрожат, ногти синие.
Медкарты я не выдаю! Это статьи, последствия, вдруг вы из органов?
Я не из органов, Юра. Я просто вылечить человека хочу. Она как призрак в собственном доме, муж у неё в руководстве крутится, а она туда ни ногой. Только на автобусе ездит, дома варит суп мужу, а он ездит на её машине, за её счёт живёт! Я деньги даю за документы, давай честно и быстрей.
Юра растерялся, повёл врача на улицу, там уже дождь мочит капли с крыш.
Сколько?
Назвал сумму. Юра выдал бумаги из портфеля. Алёша сунул ему конверт с гривнами.
Договорились. Оборудование из Польши пришлю, ты только молчи.
…Таисия шла по переулку, растворяясь в холодной киевской мгле, в суете супов и забот. Всё мелко, расплывчато: завтра в поликлинике коды, вечером у сына Валентина родительское собрание, на следующей неделе приезжают свекры… Только идти и дышать это счастье.
Мимо мчится мотоцикл и на миг в голове вспыхивает воспоминание.
Тая! догнал голос.
Повернулась Алёша.
Мне говорить с тобой нужно, очень нужно, крепко хватается за её руку, уводит прочь в сквер, на лавочку.
Ну, Алёш, что ты? Я же думала…
Она трёт ладонью его плечо, обнимает щёку, верит, не может поверить вот он, родной…
Пойдём чай пить? спрашивает.
Нет… Нам нужно поговорить, только вдвоём. Давай зайдём в столовую.
Алёша объясняет: для неё нашёл за границей врачей, операция всё решено! Надо ехать, она будет здорова, будет жить.
А Женька? А Валя? отмахивается Тая, не верит, что счастье близко. Я боюсь!
Брось, Тая! Я для тебя всё сделал!
Но тут к ним подходит Ваня постаревший, серьёзный. Уводит Таю.
…Вечер в квартире пахнет супом, Валя встречает гостя осторожным рукопожатием.
Лен, принеси ужину Вале, командует Ваня.
Остаются вдвоём.
Ты куда тащишь её? За бугор, под нож? А если не выживет? Тут нужна стабильность, а не чудеса. Мы выживали всей семьёй, а ты… Гуляй, Лёша, мы и сами справимся!
Ты её любишь, а я даю ей шанс на настоящую жизнь! Алёша сдерживал ярость.
В комнату возвращается Тая.
Я никуда не поеду. Вот тут мой дом, тут сын, тут страхи, тут ладони мужа… Ты хороший, но не нужен мне сейчас. Ты прошёл через слишком многое, чтобы быть моим счастьем. Прости.
…Он не стал есть, сжал кулаки и вышел в ночь.
Долгую дорогу домой плечи его несли тяжесть не пойти, не повернуть назад. Он всё сделал для неё, всё отдал, а она выбрала покой, привычку, не счастье.
…Дома Ирочка не спала.
Я думала, что ты не вернёшься, что там останешься, призналась она, когда он ввалился в прихожую. Придумала суп, хочешь?
В узком коридоре на мгновение стало тесно от будущего ладонь её скользнула по его спине, и Алёше стало светло вдруг, будто в мареве, он понял: он не должен спасать всех. Можно быть счастливым и просто так.
…А через несколько дней в их доме прозвучал смех, и, прислушавшись к тиканию старых курантов под потолком, Ирочка поняла: теперь у них тоже живёт маленькая семья.
