Моя тайна
Лежать на мерзлом, только что заледеневшем после ночной гололедицы сугробе где-то на обочине между Житомиром и Киевом это почти приятно, если забыть, что каждая клеточка тела болит, будто кожу обдирает рыжий ветер. Кровь гудит в висках, грудь ломит, лицо горит, губы пересохли, а язык тяжело ворочается во рту.
Я с трудом совал пальцы в рыхлую белую массу, набирал пригоршню снега и, разжимая зубы, словно от удара, заталкивал в рот холодный комок. На секунду становилось легче, но металлический привкус крови портил все. Десны разбиты, стоило кашлянуть хлынула новая порция солоноватой жидкости. Даже плюнуть не получалось, чтобы не захлебнуться.
Снег бесплатный обезболивающий, слава судьбе. Но холод придавливал внутреннюю боль, отправляя ее куда-то далеко, за ту линию, где солнце, алое, как кровь, высвечивает короткий зимний закат. Смотреть на этот огонь больно: свет слепит, режет глаза.
Я зажмурился, круг солнца вырос, стал размыт, серо-желтым пятном навис надо мной.
Хотелось бы отползти куда-нибудь в промоину, за снежный бугор, свернуться калачиком, забиться, согреться, как побитый пес, поскуливать вполголоса, но сил не осталось. Ноги чужие, непослушные, периодически скрючивает судорога.
Я попробовал перекатиться на бок. Правая рука подвела будто в нее вогнали раскаленный гвоздь.
Да ладно, значит, так пойдет прошептал я стиснутыми зубами. Хрип сорвался из груди, звучал гневно, будто чужой.
На левой стороне тела все более-менее цело, если не считать озноба. Я с трудом поднялся, попытался сесть, но рука тут же ушла в сугроб, тело снова врезалось в лед.
Умереть. Здесь, сейчас, чтобы все быстро закончилось. После пусть что будет, все равно. Сам виноват: взялся за дело, которое мне не по плечу. Теперь уж никому не спастись.
Утром меня найдут. Пообещали же. Но Может, волки опередят людей? Им тоже надо есть пусть хоть им достанется мой костяк. Врагам оставлю только белые кости
Скоро стемнело. Навалился сон, настойчиво, липко. Я то проваливался в пустоту, где нет боли приятная забытье, будто скользишь по черному льду. Потом возвращался и опять вовсю жил в аду боли: красные вспышки перед глазами, судороги в мышцах, хруст во рту. От злости на самого себя хотелось броситься на первого встречного, хоть и слаб, хоть и разбит. Желание мстить грызло изнутри. Но что толку женщин я не бью, даже если предали.
Эта глухая злость хоть как-то держала мозг на плаву, скрипела в голове, заводила механизм мышления.
А еще страх накатывал из глубины живота дикий, животный страх смерти. Не давал отключиться.
Из перелеска слева выл волк. Я поморщился. Нет, ребята! Просто так я никому не дамся, ни своим, ни чужим. Хватит с меня, всем хищникам и двухногим, и четвероногим, обломится.
Надо двигаться. Куда все равно. Как не важно. Хочешь жить ползи.
Мама Жалко ее. Она ждет, не спит, переживает. Лучше бы я хоть сообщил, где меня искать Хотя, все рано или поздно станет известно. Она будет плакать. Я виноват в ее слезах. Отец меня проклянет заслуженно.
От мысли мутило, по щекам текли слезы и тут же застывали ледяными дорожками на потрепанной украинской куртке.
Я пополз, нелепо подгребая здоровой рукой, смахивая ногами по рыхлому снегу. За мной тянулись темные полосы
Потом рухнул в забвение. Это было словно в раю: ни боли, ни воспоминаний, тишина, как в зимней ночи. Хотелось остаться тут надолго. Если и ад такой ад мне по вкусу. Хоть демон пусть заберет это разбитое тело, оно мне не нужно
Но даже в аду для меня не нашлось места. В лицо врезался режущий желтый свет, в рот влилась ледяная вода.
Чего не кашляешь? Кашляй, сопляк! Промой горло и на воздух! кто-то хлопал меня по лицу, жестко, резкими ударами.
У-у я простонал, отворачиваясь, плюясь на снег красной слюной.
Живой? Значит, пойдешь со мной. У меня тут избушка, недалеко. На тулуп ложись, сейчас затащу Мужицкие руки подняли меня, завернули в кисло-пахнущий овчинный полушубок. Вот и все Часто на этом поле валяются. Думают, кладбище какое. Дураки люди, дураки
Он ворчал, укладывая меня поудобнее. Сейчас залатаем тебя, а потом видно будет, что дальше.
Я лепетал про волков, про врагов, что не дадут нам покоя, потом мне стало тепло и я вновь уплыл в забытье
Какой ты славный, такой ласковый! смеялась Лариса, давая целовать свои крутые плечи. Теленок, да? Ну расскажи, какой ты теленок
Она схватила меня за щеки, прижалась губами, затаившись, вдыхала мое дыхание. Потом вдруг оттолкнула.
Иди. Пора уходить.
Лара я потянулся, разминаясь на хрустящих простынях. Спать хочу, рано еще, ты опять меня выгоняешь
Я часто ночевал теперь у Ларисы она кормила меня, отправляла мыться, сама стелила постель, всегда свежую, душистую, выключала свет, ждала. Ночи летели стремительно. Вернувшись из армии, изголодавшись по ласке, я растворялся в этом доме все было для меня новым, сильным, манящим. Лариса красивая, добрая, ярче всех знакомых мне девушек
Я смотрел, как она, стоя у трюмо, натягивает чулки, скрываясь за ширмой, надевает белье, платье.
В зеркале она была солнечной почти не от мира сего.
Я сказала, вон! шептала она негромко. Застегни мне молнию и иди. Коля, тебе же хуже будет! Завтра приходи, слышишь? Завтра
Еще минута прощальных поцелуев и Лариса ушла.
Я слышал, как она зашуршала на кухне, поставила кофе. Ее муж Федор Семенович любил кофе с перцем уверял, что это лучшее лекарство от усталости. Лара обычно сидела напротив, улыбалась, складывала ноги на перекладину табурета, следила, чтобы не оговориться, не выдать чужое имя
Я стоял в ванной, плескался, сушил волосы, потом медленно одевался и подходил к двери кухни. Лариса стояла ко мне спиной, ее халат освещался ярким солнцем и прозрачным светом выделял каждую линию.
Лариса была старше меня на пятнадцать лет, но мне это казалось даже поводом для гордости. Она была терпима к моим неловким ухаживаниям, улыбалась так, что сердце останавливалось. Разрешала ночевать в ее просторной киевской квартире с лепниной, люстрами, толстым паркетом и посудой, достойной царей. Кормила меня, смотрела, как жадно я уплетаю драники или котлеты прямо со сковороды, пью, не умело хватаясь за рюмку Она смеялась, подставляя шею для поцелуев.
Изначально она не хотела сближаться. Я заметил ее как-то в метро; был пьян, навязался в спутники. Гришка был рядом, потом потерялся где-то в толпе. Я упрямо пошел за Ларисой, дождался, когда она окажется у своего дома. Она приказала мне уйти, но я спрятался под аркой и подглядывал, где вспыхнет свет.
Окна ее квартиры смотрели во двор. Я видел, как она переодевается, как тень скользит за занавеской. Хрипло завидовал тому, кто войдет в эту комнату, но вскоре меня выставил дворник, размахивая веником.
Я приходил ко двору каждый вечер. Маме говорил, что гуляю по улицам. Я видел ее мужа: высокий, худощавый, сутулый Федор в санаторских пижамах ел на кухне, читал газету. Лара приносила ему чай с печеньем. Однажды он вдруг резко дернул шторы, словно почувствовал взгляд.
Сколько себя помню, я жил этими подглядываниями, пока однажды ночью не полез в окно. Муж уехал, я сам видел чемоданы. Я был готов на всё.
Лариса была в шоке, увидев меня в комнате. Хотела закричать, но я зажал ей рот и поцеловал.
Ах, что за аромат! Волосы, губы, тонкое платье всё пахло по-разному, все манило
У моей матери никогда не было духов от нее пахло фабричными запахами, или сигаретами. Она курила «Приму», курила много, зубы были желтые. Никогда не смеялась широко. А у Ларисы были ровные, снежно-белые зубы. Мать редко красиво одевалась. Я раньше этого не осозновал, но теперь стало неудобно сравнивать. Купить бы ей что-нибудь, да жалко денег. Все тратил на цветы Ларе. Муж ей никогда не дарил букеты был мелочным, замкнутым. Да, у них шикарная квартира, мебель из твердой древесины, на стенах настоящие полотна. Но Лариса мельком говорила: все это досталось по наследству от ее семьи. Значит, сидит Федор и пользуется ловкач…
Я не такой. Я хочу только Ларису. Всё остальное неважно. Конечно, вкусный ужин и нежные простыни делают жизнь слаще, но, казалось, и в стогу сена было бы тоже так хорошо, лишь бы она была рядом.
Лариса пахла дорогими духами, мелодично смеялась, вела себя всегда красиво даже когда ела или курила. Гитара, чья фигура угадывается в тонкой линии бедер Богиня!
Ту первую ночь я запомнил раз и навсегда. В ней не было масок, не было смеха над моей робостью только настоящесть, тающая страсть и мое собственное счастье. Я был уверен: она меня любит. С мужем она тяжелым долгом мучается, а со мной оживает, кровь в ней играет!
К сожалению, порой приходилось уходить чуть свет.
Вставай, милый. Пора, Федор скоро приедет, целовала она меня после третьей ночи. На неделю, потом снова уедет.
А если бы мы поговорили с ним? дерзко усмехался я. Я хочу быть твоим мужем, Лара!
Она смеялась звонко, завораживающе. Локоны темных, почти черных волос расползались по плечам как струится мед.
Моя! Прекрасная, ты только моя! шептал я. Да я с этим Федей справлюсь, честное слово!
Не надо, Коленька, не надо, вывернулась она из объятий. Всё как есть пусть так и будет. Ты моя тайна, а я твоя. В какой-то вещи лучше не соваться. Всё, уходи, мне еще порядок наводить.
Я обиделся: не хочет быть моей женой! Почему?..
Но на пороге она всё же потянулась и поцеловала меня. Пусть не жена но МОЯ. Будет помнить меня, сравнивать, думать по утрам обо мне. Он, этот Федор, всего лишь рогоносец
После моего ухода Лариса судорожно убиралась. Муж звонил среди ночи, сообщая о скором возвращении. Опытная, осторожная! Не хочет попасть в дурацкое положение. Она проветрила окна, чтобы Федя не уловил чужого запаха, но он всё понял. Закаленный жизнью лис сразу насторожился.
Воняет у тебя! крикнул он с порога, бросая сумку.
Ну чем же, Федя? пробормотала она, запахивая халатик.
Чем-то чужим, не пойму. Не знаю, не согрешила ли ты тут без меня? пробурчал он, снимая ботинки. Она с трудом дышала от ужаса, но улыбалась.
Курица сгорела, в духовке делала, пригорела! выкручивалась она. А ты иди давай умывайся, я накрою на стол. Кофе, биточки разогрею. Люблю тебя, Федя Ждала
Он схватил ее за волосы, потянул к себе, смотрел пристально, потом отпустил и кивнул.
Привез тебе что-то. Примерь! протянул завязанный в платке пакет. Серьги дорогие, с густо-красными камнями, тяжелые, почти старинные. Надевай, живо.
Лариса сняла материнские мелкие, дешевые и, сжав новые ладонями, посмотрела со страхом.
На них будто будто она потерла обрезинки, руки вытерла о фартук.
Привиделось тебе. Надевай, пойдем завтракать, приказал муж.
Она подчинилась, его радовало наряжать ее, словно куклу: платья, украшения, золотые цепи, от которых на шее оставались царапины считал это забавным
Побуду дней пять, потом снова уеду. Дела сообщил он, вытирая хлебом тарелку. А где курица, что пекла?
Вынесла нельзя дома держать.
Он хмыкнул: правильно, «такое» в доме не держат Всё понял, старый лис.
После его отъезда Лариса позвала меня. Я работал на холодильном заводе на окраине, ремонтировал морозилки, где держали мороженое. Она любила пломбир в стаканчике, я всегда приносил Кормила из рук, целовала в губы со сливочным вкусом.
Отпросившись после смены, приехал к ней сразу по ней истосковался, сердце жгло. В эти дни она была снова огнем, снова моей.
Три дня не появлялся дома, не звонил матери. Молодой, оголтелый Что такого? Так надо.
Про маму, которую увезли ночью в больницу, я узнал от отца тот ждал у проходной завода.
Мать в больнице, опять желудок. Ты бы заходил прошептал он, комкая кепку.
В какой больнице? вздохнул я, злясь на помеху.
Назвал адрес. Я пообещал зайти, попрощался, видел отец плакал, но мне было все равно. Мать не первый раз там, обычное дело.
Лариса нехотя отпустила меня, даже собрала какой-то еды. Ласковая, добрая
Мама лежала в коридоре на жесткой каталке в палате не было мест. Ее тошнило, санитарка орала, чтобы я увез ее домой.
Куда же? Ей лечение нужно! не выдержал я.
Мама уговаривала меня не горячиться. Я злился не место в этой больнице, ведь у меня своя жизнь, а мать часто «гостит» в госпитале.
Мама медленно доедала суп, переданный Ларисой, хвалила вкус. Меня толкали врачи, увозили каталки, я злился еще сильнее.
Мам, ты сама доешь? вскакивал я, ставя пакет у ног.
Не приходи завтра, сын. Отец придет. Не переживай улыбалась она, гладя руку.
Я кивнул и пошел обратно к Ларисе на киевские холмы. Не знал, что ее еду выбросят, а мама будет лежать всё так же в коридоре, где сквозняк и злая санитарка Мне было всё равно: я думал о Ларисе.
Вернувшись, увидел, Лариса сидит на полу, рыдает.
Что случилось?
Она дрожала, показывала мне вязанку украшений.
Федя подарил эти серьги Я хотела почистить их, а на них чёрные пятна. Грязные они, Коленька! Унеси, пожалуйста! Я их боюсь.
Она завернула их в платок, отдала мне.
Выброси подальше. Мне страшно Что теперь будет?..
Да брось. Я помою. Он спросит про них Ну, что там такого? пытался оправдываться я.
Понял: украдены. Федя не впервой приносит в дом неизвестно что Черные пятна как след от застарелых кровавых ран.
Меня тошнило.
Лара, может, заявим в милицию? Это
Она ничего бы не сказала полиции. Никогда.
Я послушно пошел и выбросил завёрнутую в тряпку в ближайший мусорный бак у типографии. Тогда в кустах кто-то стоял, я не заметил Он давно наблюдал за нами.
Федя с парой отморозков пришли ночью. Мы только уснули, уставшие, пьяные, не услышали ни скрипа замка, ни шагов по паркету.
Я очнулся от удара. Кто-то мутузил меня, Лариса визжала, потом тишина.
Я пытался отбиваться, но после выпитого руки не слушались, мир плыл.
Вдруг включился свет. Федор Семенович восседал в кресле, Лариса рядом, с закрытыми глазами.
Извиняюсь за хлопоты, тихо сказал он. Но мне нужно кое-что забрать. Ларисочка, милая, поцелуй муженька!
Он рванул ее, впился губами в щеку.
Федя Он Лариса кивнула на меня.
Не хочу слушать, отрезал он и снова махнул меня избили еще раз.
Ларочка, родная, собери мне свои драгоценности. Всё мне нужно, дорогая.
Он приблизился ко мне. Сквозь опухшие веки я почти не видел.
А ты, мальчик, встань на колени, ползи! скомандовал.
Федя пыталась вмешаться жена. Не тронь его Ты был не против…
За запретным потянулся. Он мне не нравится. Маму свою не навещаешь, а тут, на чужих простынях нежишься Федя с размаху пнул меня. Маму надо чтить. Я свою ненавидел, а все равно похоронил достойно. А этот сбежал.
Откуда ты закашлялся я.
А у меня везде уши, Коленька. Весь город подо мной. Лариса не предупредила? Глупая он вздохнул. Всегда понимал чужую любовь, но этот мне не по душе.
Я тяжело поднял голову. Мелькали: лицо матери, больничный коридор, ругань санитарки, ночи с Ларисой, ее ласки Вдруг холодные голубые глаза Феди наклонились ко мне.
Зря ты маму бросил. Больше не увидитесь прошептал. От страха меня трясло, я выл.
Ну и что мне ему сказать?! Лариса дрожащими руками набивала сумку побрякушками. Он сам пришёл, я не звала Вот, Федя, здесь всё. Она протянула.
Надень серьги, приказал он.
Не подходят к халатику, потом заигрывала она.
Надень! заорал он, целясь мне в ногу. Пуля в паркет едва не попала.
Она рылась в ящиках, искала.
«Она спасёт нас! Придумай что-то, Лариса!»
Нет! Их нет! Вот тут были а сейчас нет! потрясла руками. Это ты! больно пнула меня. Украл! Я для твоей матери суп варила, а ты меня обворовал! Федя, убери из дома этого ужасного человека! Часов нет тех, пряжкой от прабабушки Нет, Коля качала головой. Ты сгнил, а я надеялась
Часы она отдала врачу за аборт от меня. Ребенок не нужен Федя детей не мог иметь. Она платила часами за свою тайну
Федор приказал поднять меня на ноги. Дальше помню лишь Ларису за спиной мужа и его разламывающего меня на куски
Не люблю, когда воруют, произнёс он на снегу. Любовь простить могу, измену тоже. А вот воровства не выношу. Моё значит, моё.
Я лег на холодный снег своим сломленным сердцем, слышал, как уезжала машина, выл ветер, стучал в голове. Самое любимое предала меня женщина Сердце остывало. Исцелялось.
Что дальше вы знаете
В домике охотника я провалялся долго. Он и его знакомый лекарь ставили меня на ноги, сшили кожу, правили кости. Благодарил сквозь зубы они усмехались.
Ничего, Коленька, заживешь, побежишь! говорил охотник.
Через три недели я вышел на солнце. Всё вокруг сияло, снег слепил, как раскаленный металл. Охотник сунул мне темные очки.
А теперь уходи, сказал. Не бери чужого. В следующий раз не выживешь.
Когда обувался, услышал, как обсуждали, сколько им заплатил Федор за мое спасение. Я замер.
Что вы сказали?
Да ничего Федор добрый, но жадный. Жена его еще та змея, золото перепродает, думает уйти. А если ловят мальчиков, вроде тебя, на растерзание. Не первый не последний. У богатых свои причуды Уходи, Коля
До города я добрался к вечеру. Сразу в больницу. Может, мама еще там?
Такой у нас не значится, прозвучал холодный ответ из окошка. Я ушёл.
Закат снова красный. Я испугался.
В нашем окне горел свет. Я заспешил к подъезду, звонил долго, пока не открыла мама: маленькая, худая. Я кинулся обнимать ее, увидел отца заплакал
Волновались за тебя, Коленька, говорила мать, накладывая картошку. Потом позвонил Федор Семенович, сказал, что у тебя проблемы, но скоро поправишься, сказал, пока не появляйся в городе могут посадить
Федор Семенович? выронил я вилку.
Из министерства, радовалась она. Спасибо, что попросил за нас мне палату отдельную дали, иначе бы не выжила
Она еще плакала, гладила меня по лысеющей голове, а отец смотрел долго, молча.
Через много лет я с моей женой Машей бродил по базару в поисках елки перед Новым годом. Маруся любит елки, смолистый запах, колючки на полу.
Ларьков было много, мы никак не могли выбрать.
Давай еще сюда, предложила Маша, махнув в сторону закутка. Свет фонаря освещал остовы деревьев.
Я кивнул. Маша ощупывала веточки, вдруг из темноты раздался прокуренный голос:
Покупай, трогать не надо!
На свет вышла женщина в телогрейке, валенках, платке. Лицо угрюмое, злое.
Я узнал ее. Это была моя Лариса. Моя первая страсть. Женщина, чьи шрамы живут на моей коже Маша иногда спрашивала, откуда, а я врал ей, потому что любил только ее. Она моя правда, моя опора, мое чудо. Я достойнее этой женщины быть не мог.
Лариса посмотрела на меня, сплюнула. Узнала
Федя заставил ее стоять тут, на холоде, продавать ёлки, а сам сидел в ресторане. Не бил, не ругал просто победил. С годами её красота исчезла, мальчики не спасали
Пойдем отсюда, Маша, взял я жену за руку. Здесь плохие деревья. Поедем на опушку, сами срубим.
Маша улыбнулась. Она доверяла. Она по-настоящему любила меня, а я всё никак не верил, что достоин этого.
И неужели за жизнь эту я должен благодарить Федора Семеновича? Он сделал меня должником навсегда. Что ж заслужил.
