— Ну вот, Серёж, и всё, сказала Нина Павловна, ставя чашку на блюдце с тем самым коротким звоном, который она на этот раз почему-то сочла особо значимым. Жить можно дальше.
— Мам, ты как будто только что выиграла шахматный матч, честное слово.
— А разве нет?
Сын глядел в окно. За окном стоял март серый, сырой, унылый, как промокший пиджак после долгой дороги. Нина Павловна проследила за его взглядом и тоже ничего не нашла ни намёка на что-то интересное, ни даже тени надежды.
— Серёжа, ну правда, разве нет?
— Мам, она просто ушла. С одним чемоданом. Чего тут праздновать-то?
— Да хоть бы это и есть праздник! Ушла же, сама! С одним чемоданом ни с чем пришла, ни с чем и ушла. Вот и справедливо.
Только тогда он оторвался от окна. Нина Павловна ждала в его лице чего угодно: обиды, злости, хотя бы упрёка но вместо всего этого там была странная пустота. Что-то такое, чего рассматривать ей, возможно, не хотелось.
— Оля вкладывала сюда свои деньги, тихо произнёс он.
— Квартира-то на меня оформлена, Серёжа. Я же тебе её подарила, а не ей.
— Я знаю, как оформлена.
— Тогда о чём спрашивать?
Он встал, взял с вешалки куртку. Нина Павловна заметила, что пирог ее остался наполовину нетронутым. Шарлотка, которую она пекла с утра специально, по такому случаю сиротливо стояла на столе.
— Я пойду, сказал он.
— Куда?
— Да просто так, куда-нибудь.
Дверь закрыл тихо, как будто всю жизнь учился не хлопать и не шуметь. Нина Павловна посмотрела на шарлотку и, вздохнув, доела тот самый кусок за сына. Яблоки были чуть кисловаты но это была правильная, домашняя кислота.
Она уселась на своей кухне, в этой самой квартире, где прожила тридцать семь лет, и подумала, что теперь всё-таки всё будет хорошо.
Нине Павловне был уже шестьдесят третий. Маленькая, аккуратная женщина с седыми волосами, всегда убранными в небольшой пучок, именно так и выглядят бухгалтеры с сорокалетним стажем на пенсии в Ростове-на-Дону. Пенсия у неё была приличная, место уважительное, собаку породы квартира она выгуливала сама. Когда пять лет назад сын привёл в дом Олёна, Нина Павловна сразу увидела в невестке волка в овечьей шкуре, как у нас говорят.
Оля была из маленького городка в трёх часах на электричке от Ростова. Приехала учиться, осталась работать и какое-то время снимала комнату в общаге при конторе, где подрабатывала. Простая, скромная, с классической русской косой и привычкой смотреть чуть в сторону, когда говорит. Вот уж кого-кого, а людей Нина Павловна видела мгновенно насквозь. После первого же семейного ужина решила: Оля нацелилась на квартиру.
Сын увидел, конечно, совершенно другое. Он говорил о любви. Правда, вообще говорил мало а то, что говорил, Нина Павловна умела фильтровать и получать только верные выводы. Которые всегда совпадали с её собственным мнением.
Три года они жили в этой самой квартире которую Нина Павловна еще пять лет назад переписала на сына, как только тому стукнуло двадцать восемь. Дело подсказал её старый знакомый юрист: Не захочешь не отдашь при разводе! Ни о каком разводе Нина Павловна не думала осторожность, только осторожность.
Оля повесила новые шторы а Нина Павловна сразу подумала: Ну наглая, только пришла, уже хозяйничает! Оля поменяла сервиз старый-то был лучше По вечерам Оля варила борщи, иногда звала свекровь та приходила, ела, благодарила сдержанно, а уходила с тем самым привычным ощущением вроде всё хорошо, но что-то не так.
Однажды Оля затеяла ремонт на кухне. На свои заработанные, что специально оговорила мужу, но как-то не очень афишировала перед свекровью. Всё переклеила и Нина Павловна узнала уже по факту, когда новые обои в полосочку и белые шкафы были готовы. Посмотрела, губы поджала.
— Нравится вам? — прямо спросила Оля.
— Ну что ты, Оленька, хорошо, — выдавила Нина Павловна, тем самым тоном, каким хорошо превращается в не нравится ни разу. Обе поняли, но Оля ничего не сказала и вообще всегда умела молчать там, где другие уже закатывали бытовые скандалы.
Развод случился на четвёртый год. Причин было хоть отбавляй, но ни одной настоящей. Сын стал чужим. Оля спрашивала, объясняла он кивал и уходил в телевизор. Нина Павловна, которой сын жаловался каждые два дня, поняла: пора.
— Серёжа, так нельзя. Ни тебе, ни ей.
— Может, образуется?
— Лучше не будет. Хуже только.
Потом юрист, бумаги, встреча на кухне. Шарлотка и промозглый март за окном. Оля ушла с одним чемоданом. Нина Павловна видела в окно небольшой, серый, на колёсиках. Оля шла к такси и не оборачивалась.
Тогда-то Нина Павловна впервые за много лет почувствовала настоящую лёгкость будто после простуды градусник показал, наконец, 36,6.
Сергею Олеговичу Морозову было уже тридцать четыре. Работал инженером в строительной фирме, получал вполне по-питерски. Никогда первым про деньги не заговаривал. Нина Павловна им гордилась с особой, очень материнской, с примесью собственничества, гордостью. Вырастила одна после того, как муж ушёл, когда Серёже было восемь.
Уже к девятнадцати она поняла: сын умеет быть один. Не умеет драться, просить, злиться вслух. Только соглашаться или уходить в молчание. Воспитанность, решила Нина Павловна и успокоилась.
После развода Серёжа пожил месяц, потом позвонил: Познакомился с Лизой.
— Где?
— На работе.
— И что за Лиза?
— Хорошая. Познакомишься.
Встретились не дома, а в кафе первый тревожный звонок. Лиза оказалась на семь лет младше, яркая, деловая, знает, чего хочет и как получить. Уже на первом Здраствуйте было понятно, что это женщина, которой не нужны одолжения. Нина Павловна почувствовала под ложечкой что-то холодное смахнула на сквозняк.
Через четыре месяца сыграли свадьбу. Сообщили по телефону, буднично: Мы расписались, мам! Лиза въехала на неделю позже, вещей было десять коробок. Первым делом поменяла шторы Катины выбросила, повесила тяжёлые, изумрудные. Мне так уютнее, ответила она Нине Павловне. И стало ясно: обсуждать больше нечего.
Первое время она приходила часто. Лиза не гнала, но при ней никто никогда не чувствовал себя желанным гостем. Чай Лиза не предлагала, на разговоры реагировала скупо. Сергей становился ещё тише всё кивал, смотрел украдкой на жену.
В октябре Лиза поменяла замки:
— Мама, новые замки поставили. Дай знать, если что, заранее.
— Зачем?
— Лиза говорит, так безопаснее.
Она вытащила ключ двадцать лет он лежал у неё на брелке, верный, свой. Теперь в ящик.
Новогодний стол всегда накрывали у Нины Павловны. Это было святое, семейное. Но не в этот раз. Лиза сказала: В этом году у моих, в Москве.
Вот только Новый год она отмечала одна. Вернула тарелку обратно, достала шампанское, посмотрела обращение президента, выпила и легла делать больше было нечего.
Утром позвонила Серёже. Он ответил после третьего звонка, голос сонный:
— Мам, с Новым годом!
— С Новым годом, Серёж. Как вы?
— Хорошо. Весело. Перезвоню Лиза ещё спит.
— Конечно, конечно…
Февраль. Вдруг сама Лиза подвернулась на пороге. Нарядная, с иголочки, глядит прямо:
— Нина Павловна, хочу поговорить.
— Да?
— Вы часто звоните Серёже. Каждый день. По часу. Мне кажется, это перебор.
— Лиза, он взрослый. Сам знает, когда звонить.
— Конечно. Но семья теперь мы.
— Я тоже семья.
— Нет, вы мама.
Вот так вот. Нина Павловна всё поняла: это не Катя. У Кати глаза опускались бы Лиза смотрит прямо, не моргает.
Звонки стали реже. Потом ещё реже. Сергей вечно торопился, всё время гости, встречи, мам, потом.
Лиза зарабатывала прилично это было слышно по завистливой сыновней интонации. Она покупала техники немерено, книги, ездила в командировки. Жизнь вокруг Сергея уплотнилась, для Нины Павловны осталось мало пространства.
Весной она пришла без звонка. Лицо сына как будто не рад, страшно не рад. Посидели молча, Лиза не вышла из комнаты. К концу визита стало ясно: просто так больше ходить смысла нет.
Лето ушло тихо. Дача, рассаду соседке на море, свои внуки не появились Лиза откладывала, строила карьеру. Нина Павловна не спорила зачем.
И вот в сентябре прямо посреди Первомайского проспекта судьба столкнула с Катей. Та в новом пальто, волосы по плечи, смеётся по мобильному. Совсем другая, совсем не серая, не виноватая, без той неуверенности настоящая.
Они поздоровались. Катюша, сама удивилась Нина Павловна произнесённому «Катюша», не Оля, а по-доброму. Оля стала совсем другой: деловая теперь, свой маленький бизнес, свою квартиру на Московском шоссе купила. Одна живёт. «Нравится», сказала и неопределённая грусть накатила на Нину Павловну.
Она дошла домой и думала: квартира осталась, сын рядом, Оля ушла ни с чем вот он, итог! Только теперь сын звонит раз в неделю, Новый год снова У Лизиных.
В октябре Лиза заявила: переезжаем в Москву, здесь тесно, там карьеру предложили. Обсуждали, предложили Нине Павловне присматривать за квартирантами смешное дело!
В ноябре на рынке перехватилась с Галиной Ивановной, старой коллегой. Поболтали за стаканом чаю: Нин, не жалеешь ли Оля тихая была, хорошая? Квартиру хотела чужую…, начала Нина Павловна, потом махнула рукой: Оля купила своё, своё дело открыла
— Значит, не ради квартиры шла
До дома шла пешком, медленно, зачем-то просто чтобы идти.
Декабрь. Украшенная ёлка, всё как всегда, только не для кого особо. Сергей позвонил только к 23-му: заскочат утром 31-го. Пришли Лиза в красивом пальто, с подарком, деловито поставила на стол. Посидели минут двадцать и ушли.
Второй год подряд одна за новогодним столом.
В январе сообщили: в марте переезд. Квартиру сдавать не будут пусть стоит.
Шёл февраль, плавно перетекающий в март. Всю зиму магазин, телевизор, да Галина Ивановна в гости раз-два заезжала. Один раз позвонила Ольге. Точно, спонтанно.
— Катюша, это Нина Павловна, сказала по привычке, как будто всегда к ней так обращалась.
Встретились в кафе на Первомайском. Ровно, без лишних слов. Народ уже шёл без шапок, март хоть и мутный, но почти тёплый.
— Я была неправа, сказала она ей. По многим вещам.
— Я уже не держу обид, честно ответила Оля. Живу, как мне лучше. Я уже давно не об этом думаю.
После встречи Нина Павловна пошла домой чуть растерянная, чуть пустая, но по-прежнему по-своему спокойная.
Весна наступала, март медленно таял за окном. Победа, вроде бы: квартира на месте, сын хорошо устроился, Лиза с её деловыми привычками произошло всё, что, казалось, и должно было произойти.
Только тишина стала особой, привычной. Остатки шарлотки в холодильнике, чайник вскипает под одну чашку. Оля, оказывается, заходила просто так с пирожками, из той пекарни, что две зимы назад закрыли. Теперь некому так зайти.
В телефон Сергей не перезвонил суета, переезд, заботы. И на душе хоть и не пусто, но очень уж спокойно. Может, слишком.
На следующий день поедет на рынок возможно, купит семена, может, рассаду. Может, встретится с Галиной Ивановной. А там, глядишь, и лето не за горами дача, томаты, тёплый воздух.
А Оля где-то, в своей однушке на Московском шоссе, тоже откроет своё окно. И оба они, в один и тот же мартовский день, вглядываться будут в то же небо только каждый из своего окна.
И жить дальше. Потому что по-другому, как бы ни хотелось, уже не будет.
И только тихо-тихо за окном тает март.
