Ты, папа, больше не приходи к нам. шепчет я в туманном коридоре, где стены будто из сахарного песка, а мать, как хрустальная капля, плачет до самого рассвета. Я засыпаю, просыпаюсь, снова засыпаю и снова просыпаюсь, а её слёзы текут, как река в холодную ночь. Я спрашиваю её: «Мама, почему ты плачешь? Изза папы?..» Она улыбается и отвечает, что лишь шмыгает носом от простуды, хотя я уже давно знаю, что такой насморк не может превратить слёзы в звон.
Отец, Григорий Петрович, сидит со своей дочкой в маленьком кафе на Подоле, в Киеве, и медленно мешает маленькую ложечку в остывший кофе, стоящий в крохотной белой чашке. Дочь Аграфёна даже не прикасается к мороженому, которое перед ней в кристаллической вазе: яркие шарики, укутанные зелёным листиком и вишенкой, покрытые тёмным шоколадом. Любая шестилетняя девочка упала бы ниц перед таким зрелищем, но не Аграфёна, ведь ещё в прошлую пятницу она решилась поговорить с отцом серьёзно.
Отец молчит, будто замёрзшее озеро, а потом, как отголосок грозы, произносит:
Что же нам теперь делать, доченька? Не видеть друг друга? Как же я тогда жить буду?
Аграфёна, с маленьким носомкартошкой, по образу мамы, морщит его и, задумавшись, отвечает:
Нет, папа. Я тоже без тебя не справлюсь. Давай так: позвони маме и скажи, что каждую пятницу будешь забирать меня из садика. Мы будем гулять, а если захочешь кофе или мороженого (она взглянула на свою вазу), можем посидеть в кафе. Я буду рассказывать тебе всё о нашей жизни с мамой.
Потом, словно вспышка в ночном небе, она добавляет:
А если захотишь посмотреть на маму, буду снимать её на телефон каждую неделю и показывать тебе фотографии. Договорились?
Отец, не вдаваясь в её мудрость, слегка улыбается и кивает:
Хорошо, будем так жить, дочь
Аграфёна вздыхает с облегчением, берёт своё мороженое, но разговор ещё не окончен. Когда из разноцветных шариков под её носом выросли маленькие усыполоски, она облизывает их языком, становится серьёзной, почти взрослой, почти женщиной, которая должна заботиться о своём мужчине. Даже если этот мужчина уже стар, ведь на прошлой неделе у отца был день рождения. Она нарисовала в садике открытку, раскрасив огромную цифру «28».
Лицо её стало ещё более серьёзным, брови сошлись, и она произносит:
Мне кажется, тебе стоит жениться
И, словно подмигивая судьбе, добавляет:
Ведь ты ещё не слишком стар
Григорий Петрович оценивает «акт доброй воли» дочери и хмыкает:
Скажешь тоже «не слишком»
Аграфёна, полна энтузиазма, продолжает:
Не слишком, не слишком! Вот дядя Степан, который уже дважды приходил к маме, даже слегка лысый. Смотрите
Она указывает на лоб, поглаживая мягкие кудряшки ладошкой, а потом, как будто раскрыла тайну, прижимает обе руки к губам, глаза расширяются в ужасе и растерянности.
Дядя Степан? Какой же это «дядя Степан», который частенько к вам в гости? Это мамин начальник? почти громко, будто в весь кафе, произнёс отец.
Я не знаю, растерялась Аграфёна. Может, и начальник. Он приносит конфеты, торт И, кстати, маме цветы.
Отец, сцепив пальцы, которые лежат на столе, долго их рассматривает. Понимает, что в этот миг принимает важное решение. Молодая девушка ждёт, не торопит мужчину с выводами, ведь она уже догадалась, что мужчины иногда медлительны, и их нужно подталкивать. И кто же лучше подталкивать, как не женщина, особенно одна из самых дорогих в его жизни.
Длинное молчание отца прерывается резким вдохом, он развязывает пальцы, поднимает голову и произносит Если бы Аграфёна была старше, она бы поняла отцовский тон, как у Отелло, задающего свой трагический вопрос Дездемоне. Но пока она не знала ни Отелло, ни Дездемону, ни великих влюблённых; она лишь набирала жизненный опыт, наблюдая, как люди радуются и страдают изза пустяков.
«Пойдём, дочь. Уже поздно, отведу тебя домой и заодно поговорю с мамой», сказал он.
О чём он хотел говорить, Аграфёна не спросила, но ощутила важность слов и быстро доела мороженое. Затем, чувствуя, что отцовское решение важнее любого сладкого вкуса, она, почти словно в порыве, бросила ложку на стол, сошлась со стула, вытерла губы тыльной стороной ладони, шмыгнула носом и, глядя прямо в отца, произнесла:
Я готова. Идём
Они не шли, а почти мчались. Папа бежал, держась за руку Аграфёны, и она, словно знамя, развевалась, как полк, ведомый князем Андреем Болконским в атаке под Аустерлицем.
Входя в подъезд, двери лифта медленно закрылись, унося ввысь одного из соседей. Папа в растерянности посмотрел на дочь, та, от низу к верху, решительно спросила:
Ну? Ждём кого? У нас же всего седьмой этаж
Отец поднял её на руки и бросился вверх по лестнице. Когда мама, наконец, открыла дверь, он сразу же обратился к ней:
Ты не можешь так поступать! Какой Степан? Я же тебя люблю. У нас же есть Аграфёна
Не отпуская дочь, он обнял её, а потом, не оставляя её, обнял и маму. Аграфёна обняла их обоих за шею, закрыла глаза, потому что взрослые теперь целовались.
