Старшая дочь, София Петровна, объявила семейный приговор. По своей своенравности и нескончаемым требованиям к женихам она так и не вышла замуж, а к тридцатому лету превратилась в ядовитую женоненавистницу словно язву в желудке, мужской кошмар в плотской оболочке.
Приблюда, прошипела она, как будто приговаривая заклинание. Младшая дочь, Людмила, полная весёлой пухлости, улыбнулась одобрительно. Мать, Галина Ивановна, молчала, но по её мрачному лицу было ясно: новоиспечённая невестка ей тоже не понравилась. Что же могло бы понравиться? Единственный сын, опора семейства, Алексей, вернулся из армии с женой, которую он принёс домой. У этой «жены» не было ни отца, ни матери, ни ни копейки. Возможно, она выросла в детском доме, а может, блуждала по родням детали неизвестны. Алексей смолк, лишь подшучивая, что не стоит волноваться, мать, мы накопим своё богатство.
С тех пор, как Приблюда поселилась в доме, Варвара Никитична не проспала ни одной ночи. Она дремала полуглазами, ожидая, какие же проделки новоиспечённой родственницы устроит, когда та начнёт шарить по шкафам. Дочерям подмигивали: «Спрячь ценные вещи, шубы, золотишко, иначе утром проснёмся без барышнитюльпан!»
А Алексей, словно потерявший зрение, в течение месяца жаловался: «Кого ты в дом принёс! Где были твои глаза? Ни кожи, ни рожи!» Но жить надо, и Приблюда взялась за дело.
Дом был просторный, огород тридцать соток, три поросёнка в засаде, птицы вольным полётом. Работа была нескончаемой, но Приблюда не жаловалась: готовила, убирала, кормила свиней, держала порядок. Старалась угодить свекрови, но сердце матери, будто камень, не смягчалось, даже если бы её кутировал золотом.
В первый же день Приблюда, изнывая от обиды, сказала строго:
Зови меня по имениотчеству. Так будет правильно. У меня уже есть дочери, а ты, как бы ни старалась, не станешь их роднее.
С тех пор её называли Варвара Никитична, а мать не называла её иначе. «Надо чтото сделать», говорила она, но ничего больше. Соседки не давали Приблюде покоя, каждое слово вплеталось в острую нитку. Иногда мать была вынуждена удерживать дочерей от скандалов, не из жалости к Приблюде, а из желания сохранить порядок.
Трудолюбивая Приблюда схватила любой уголок дома, не была лентяйкой. Постепенно мать, согревающаяся к ней, начала ослабевать. Жизнь могла бы наладиться, если бы не Алексей, который всё чаще исчезал в своих мечтах.
София познакомила его с подружкой, и всё закрутилось, как в вихре. Дочки радовались: «Теперь эта ненавистная Приблюда уберётся». Мать молчала, а Приблюда делала вид, что ничего не случилось, лишь глаза её стали печальными, как будто иссохли от слёз.
Вдруг, как гром над ясным небом, пришли две вести: Приблюда ждёт ребёнка, а Алексей собирается развестись.
Не может быть, прошипела мать Алексея. Я её в жёны не сватала.
Но если женился, живи! Сказала она, грозно: «Скоро будешь отцом. Если нарушишь семью, выгнусь тебя из дома и не хочу тебя знать. А Шурка будет жить здесь».
В первый раз мать назвала Приблюду по имени, сестры замёрзли от удивления, Алексей взбесился: «Я мужчина, мне решать». Мать же, упершись руками в бок, рассмеялась: «Какой ты мужчина? Ты пока только штаны. Когда ребёнок родится и вырастет, тогда можешь называться мужчиной».
Мать не искала лёгких слов, а Алексей держался за неё, будто за спасательный канат.
Он ушёл, а Шурка осталась, и через время родила девочку, назвав её Варушка. Мать, узнав об этом, ничего не сказала, но радость блеснула в её глазах.
Внешне дом не изменился, лишь Алексей заблудился, забыв дорогу домой, обиделся. Мать, хотя и скрывала тревогу, полюбила внучку, баловала её подарками, сладостями. Шурка, однако, не простила, что через неё сын утратил её, но ни словом она не обрушилась на мать.
Прошло десять лет. Сёстры вышли замуж, и в большом доме остались трое: мать, Шурка и Варушка. Алексей ушёл в армию, а потом на север с новой женой. К Шурке, в отставке, подошёл старший военный, серьёзный, вдвое старше её. Он, разведённый, оставил ей квартиру, а сам жил в общежитии, получая пенсию.
Он понравился Шурке, но куда бы она его привела? К свекрови? Она объяснила всё открыто, попросив прощения, и он, будто дурак, пришёл к матери: «Варвара Никитична, я люблю Шуру, без неё не могу».
Мать не моргнула:
Любишь? Хорошо, живите вместе.
Потом добавила:
Но я не отдам Варушку в вашу квартиру. Живите здесь, со мной.
И они все жили вместе. Соседи, отрываясь от разговоров, обсуждали, как «чокнутая» Никитична выгнала сына из дома, а Приблюда приняла «хохотушку». Соседки болтали, а Варвара Никитична игнорировала их, держась гордо и недоступно. Шурка родила Катю, и мать, хотя и радовалась, думала: «Какая она внучка?».
Внезапно беда настигла дом: Шурка тяжело заболела. Муж её сломался, даже запил, а мать, молча, сняла все деньги с книжки, перевела их в гривнах и увезла её в Киев. Выписывала лекарства, водила к врачам, но ничего не помогало.
Утром Шурка почувствовала облегчение и попросила куриного бульона. Мать, радостно, зарезала курицу, ощипала, сварила. Принесла бульон, но Шурка не смогла его съесть и впервые заплакала. Мать, которую никто не видел плачущей, заплакала вместе с дочкой:
Что ты, дитя, уходишь от меня, когда я тебя полюбила? Что ты делаешь?
Скоро успокоилась, стерла слёзы и сказала:
Не тревожься за детей, они не пропадут.
Она больше не плакала, сидела рядом, держала Шурку за руку, гладя её, словно прося прощения за всё, что было между ними.
Через ещё десять лет Варушку выдали замуж. Пришли София и Людмила, постаревшие, скрюченные, без детей. Собралась вся родня, и Алексей вернулся. С женой уже расклякался, сидел, потягивая крепкий чай. Увидев, какой красавицей стала Варушка, он обрадовался: «Не ожидал такой дочери». Но услышав, что её отец чужой мужчина, он погрустнел и обрушил претензии на мать: «Зачем в дом чужого мужика пустила? Пусть убирается, ему здесь не место. Я отец».
Мать ответила, как будто приговаривая:
Нет, сын. Ты не отец. Как в детстве в штанах сидел, так и не стал мужчиной.
Узнав об унижении, Алексей собрал вещи и снова отправился в путь. Варушка вышла замуж, родила сына и назвала его Александром в честь приёмного отца. Бабу Варью в прошлом году похоронили рядом с Шуркой.
Так они лежали рядком: невестка и свекровь, а между ними весной проросла берёзка, появившаяся из ниоткуда. Ни один из них её не сажал. Возможно, это был прощальный привет от Шурки, а может последнее «прости» от матери.
