Миша, мы уже пять лет ждём. Пять. Доктора говорили, что ребёнка у нас не будет. А тут
Смотри, Миша! я остановилась у ворот, не веря своим глазам.
Мой муж неуклюже переступил порог, согнувшись под тяжёлым ведром с рыбой. Летний прохладный ветерок пробирал до костей, но то, что я увидела на скамейке, заставило забыть про холод.
Что там? Михаил поставил ведро и подошёл ко мне.
На старой деревянной скамье у забора стояла плетёвая корзина. Внутри, завернутая в потускневшую пелёнку, лежал младенец.
Его огромные карие глаза смотрели прямо в меня без страха, без любопытства, просто смотрели.
Господи, выдохнул Михаил, откуда он взялся?
Я осторожно провела пальцем по его тёмным волоскам. Малыш не дернулся, не заплакал лишь лёгко хихикнул.
В крошечном кулачке он держал листок бумаги. Я раскрепощённо раздвинула пальчики и прочитала записку:
«Пожалуйста, помогите ему. Я не могу. Простите».
Нужно звонить в полицию, хмуро сказал Михаил, почесывая затылок. И в селосовет доложить.
Но я уже прижала ребёнка к себе. От него пахло пылью дорог и невымытыми волосами. Комбинезон был поношен, но чист.
Галя, Миша, с тревогой глядя на меня, мы не можем просто так взять его.
Можем, я встретила его взглядом. Миша, мы пять лет ждём. Пять. Доктора говорили, что ребёнка у нас не будет. А тут
Но законы, документы Родители могут появиться, возразил он.
Я покачала головой: Не появятся. Чувствую, что нет.
Внезапно мальчик широко улыбнулся, будто понял наш разговор. И этого было достаточно. Через знакомых мы оформляли опеку и все бумаги. 1993 год был нелёгким.
Через неделю стали замечать странные вещи. Малыш, которого я назвала Ильёй, не реагировал на звуки. Сначала думали, что он просто задумчивый, сосредоточенный.
Но когда соседний трактор грохнул под окнами, а Илья даже не пошевелился, сердце сжалось.
Миша, он не слышит, прошептала я вечером, укладывая ребёнка в старую колыбель, достанную от племянника.
Муж долго смотрел на огонь в печи, потом вздохнул: Съездим к врачу в Збараж, к Николаю Петровичу.
Врач осмотрел Илью и размахнул руками: Врожденная полная глухота. На операцию даже не надейтесь это не тот случай.
Я плакала весь путь домой. Михаил молчал, сжимая руль так, что побелели косточки пальцев. Вечером, когда Илья уснул, он достал из шкафа бутылку.
Миша, может, не стоит
Нет, он налил полстакана и выпил одним глотком. Не отдадим.
Кому?
Ему. Никак не отдадим, твёрдо сказал он. Сами справимся.
Но как? Как его учить? Как
Михаил перебил меня жестом:
Если нужно, ты научишься. Ты же учительница. Придумаешь чтонибудь.
Той ночи я не сомкнула глаз. Лежала, глядя в потолок, и думала: «Как учить ребёнка, который не слышит? Как дать ему всё, что нужно?»
И с наступлением утра меня осенило: у него есть глаза, руки, сердце. Значит, есть и всё необходимое.
На следующий день я взяла тетрадку и начала составлять план. Искать литературу, придумывать, как учить без звуков. С этого момента наша жизнь изменилась навсегда.
Осенью Илье исполнилось десять. Он сидел у окна и рисовал подсолнухи. В его альбоме они были не просто цветами они танцевали, кружились в своём особом танце.
Миша, посмотри, я дотронулась до мужа, входя в комнату.
Снова жёлтый. Сегодня он счастлив.
За эти годы мы с Ильёй научились понимать друг друга. Сначала я освоила дактилологию пальцевый алфавит, потом язык жестов.
Михаил усваивал медленнее, но важнейшие слова «сын», «люблю», «гордость» выучил давно.
Школы для таких детей у нас не было, и я занималась с ним сама. Читать он научился быстро: алфавит, слоги, слова. А считать ещё быстрее.
Но главное он рисовал. Постоянно, на всём, что попадалось под руку. Сначала пальцем по запотевшему стеклу, потом на доске, которую Михаил специально для него отшил. Позже красками на бумаге и холсте.
Краски я заказывала из Киева по почте, экономя на себе, чтобы у мальчика были хорошие материалы.
Снова твой немой чтото чиркает? поддразнил сосед Семён, заглядывая через забор. Какой от него толк?
Михаил поднял голову от грядки:
А ты, Семён, чем полезным занимаешься? Помимо того, что болтаешь языком?
С сельскими было непросто. Они нас не понимали. Дразнили Илью, оскорбляли. Особенно дети.
Однажды он вернулся домой с разорванной рубашкой и царапиной на щеке. Молча указал мне, кто это сделал Коля, сын старосты деревни.
Я плакала, обрабатывая рану. Илья вытирал мои слёзы пальцами и улыбался: вроде бы, не стоит переживать, всё в порядке.
Вечером Михаил ушёл, вернулся поздно, ничего не сказал, но под глазом у него был синяк. После того случая никому больше не рисковать Ильёй.
Подростковый возраст принёс смену стилей. Появилась его собственная манера необычная, будто пришедшая из другого мира.
Он рисовал мир без звуков, но в этих работах была такая глубина, что захватывало дух. Все стены дома были покрыты его картинами.
Както к нам приехала комиссия из района проверить, как я веду домашнее обучение. Пожилая женщина с строгим лицом вошла, увидела картины и замерла.
Кто это рисовал? спросила она шёпотом.
Мой сын, ответила я с гордостью.
Вам надо показать это специалистам, она сняла очки. У вашего мальчика настоящий дар.
Но мы боялись. Мир за пределами села казался огромным и опасным для Ильи. Как он будет без нас, без привычных жестов и знаков?
Поедем, настаивала я, собирая его вещи. Это ярмарка художников в районе. Тебе нужно показать свои работы.
Илье уже исполнилось семнадцать. Высокий, худой, с длинными пальцами и внимательным взглядом, который, казалось, замечал всё. Он неохотно кивнул спорить с меня было бессмысленно.
На ярмарке его работы повесили в дальнем углу. Пять небольших картин поля, птицы, руки, держащие солнце. Люди проходили мимо, бросали взгляды, но не останавливались.
Потом появилась она седая женщина с прямой спиной и острым взглядом. Долго стояла перед картинами, не шевелясь. Затем резко обернулась ко мне:
Это ваши работы?
Моего сына, кивнула я, указывая на Илью, стоявшего рядом, скрестив руки на груди.
Он не слышит? спросила она, заметив, как мы общаемся жестами.
Да, с рождения.
Она кивнула:
Меня зовут Вера Сергеевна. Я из художественной галереи в Киеве. Эта работа женщина задержала дыхание, рассматривая маленькую картину с закатом над полем. В ней есть то, что многие художники ищут годами. Я хочу её купить.
Илья замер, глядя в моё лицо, пока я переводила её слова своими нескладными жестами. Его пальцы дрогнули, а в глазах проблеснула недоверчивость.
Вы серьёзно не хотите продавать? в голосе женщины звучала настойчивость профессионала, знающего цену искусства.
Мы никогда я запнулась, чувствуя, как кровь приливает к щекам. Понимаете, мы даже о продаже не думали. Это просто его душа на холсте.
Она достала кожаный портмоне и, не торгуясь, отчитала сумму ту, на которую Михаил работал полгода в своей столярной мастерской.
Через неделю она вернулась. Забрала вторую работу ту, где руки держат утреннее солнце.
А середины осени почтальон принёс конверт.
«В работах вашего сына редкая искренность. Понимание глубины без слов. Именно это сейчас ищут настоящие ценители искусства».
Столица встретила нас серыми улицами и холодными взглядами. Галерея оказалась крошечной комнаткой в старом здании гдето на окраине. Но каждый день приходили люди с внимательными глазами.
Они разглядывали картины, обсуждали композицию, цветовые решения. Илья стоял в стороне, наблюдая за движением губ, за жестами.
Хотя он не слышал слов, выражения лиц говорили сами за себя: происходило чтото особенное.
Потом начались гранты, стажировки, публикации в журналах. Его прозвали «Художник тишины». Его работы будто безмолвные крики души находили отклик у каждого, кто их видел.
Прошло три года. Михаил не сдерживал слёз, провожая сына на персональную выставку. Я пыталась держаться, но внутри всё гуло.
Наш мальчик уже взрослый. Без нас. Но он вернулся. Однажды солнечным днём он появился на пороге с букетом полевых цветов. Обнял нас, взяв за руки, и повёл через всё село мимо любопытных взглядов к дальнему полю.
Там стоял дом. Новый, белый, с балконом и огромными окнами. Село давно гадало, кто же этот богатый человек, который здесь строит, но хозяина никто не знал.
Что это? прошептала я, не веря глазам.
Илья улыбнулся и достал ключи. Внутри оказались просторные комнаты, мастерская, книжные полки, новая мебель.
Сынок, Михаил, ошарашенно оглядываясь, это твой дом?
Илья покачал головой и жестом показал: «Наш. Ваш и мой».
Потом он вывел нас в двор, где на стене дома висела огромная картина: корзина у ворот, женщина с сияющим лицом, держащая ребёнка, и подпись жестами над ними: «Спасибо, мама». Я замерла, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой. Слёзы текли по щекам, но я их не стирала.
Мой обычно сдержанный Михаил вдруг шагнул вперёд и крепко обнял сына, так что тот еле дышал.
Илья ответил тем же, а затем протянул руку мне. Мы стояли втроём посреди поля у нового дома.
Сегодня картины Ильи украшают лучшие галереи мира. Он открыл школу для глухих детей в областном центре и финансирует программы поддержки.
Село гордится им нашим Ильёй, который слышит сердцем. А мы с Михаилом живём в том же белом доме. Каждое утро выхожу на веранду с чашкой чая и смотрю на картину на стене.
Иногда думаю как бы всё было, если бы того летнего утра мы не вышли? Если бы я не увидела его? Если бы испугалась?
Илья теперь живёт в городе, в большой квартире, но каждое воскресенье приезжает домой. Обнимает меня, и все сомнения исчезают.
Он никогда не услышит мой голос. Но знает каждое слово.
Он не слышит музыку, но создаёт свою из красок и линий. И, глядя на его счастливую улыбку, понимаю: иногда самые важные моменты жизни происходят в полной тишине.
