— Я не могу больше жить с пенсионеркой.
Он говорит это, глядя не в меня, а в блюдо с котлетами. Я только что ставлю ему вторую порцию — он всегда съедает две, уже тридцать два года подряд, по субботам.
— Виктор, о чём ты?
— О нас, Василиса. Точнее, о том, что нас больше нет.
Я сажу его напротив, руки кладу на стол ладонями вниз, чтобы скрыть нервность. Бухгалтер во мне включается раньше, чем жена. Бухгалтер всегда реагирует первым, когда слышит слово «нет».
— Ты уходишь?
— Ухожу. Нашёл другую. Ей двадцать девять, и она, знаешь, не гуляет по квартире в халате с распухшими карманами.
Халат у меня, правда, старый: синий, с пуговицами на груди, куплен ещё тогда, когда дочь пошла в школу. Удобный. Виктор раньше называл его «мой диванный», смеялся.
Сейчас он молчит.
— Как её зовут?
— Кристина.
Я киваю, будто это что‑то объясняет.
На столе остывают котлеты. Я смотрю на них и понимаю: я лепила их три часа, крутил фарш сама, хлеб замачивал в молоке, как учила мама. Три часа моей субботы. А он сейчас встанет и уйдёт к Кристине, которая, вероятно, заказывает суши.
— Когда?
— Что «когда»?
— Когда уходишь.
— Сегодня. Сумку уже собрал.
Внутри щёлкнуло, как выключатель. Он собрал сумку, а я, пока варю борщ на неделю вперёд, как дурочка, держу её в руке.
— Ну иди, — говорю я.
Он поднимает брови, будто не верит.
— И всё? Ни слова?
— Что ты хочешь услышать, Виктор? Что я тридцать два года стирала твои рубашки зря? Я это и без тебя знаю.
Он встаёт, идёт в коридор. Слышу, как он возится с замком чемодана — тем самым, с которым мы ездили в Одессу в две тысячи восьмом, когда получили премию на квартиру. Я тогда вложила туда мамин наследственный фонд: девятьсот семьдесят две тысячи гривен. Помню каждую цифру — я же бухгалтер.
Квартиру оформляли на него. «Так проще, Василисенька, потом переоформим». Не переоформили.
Я сидю за столом, смотрю на две его котлеты, затем поднимаюсь, беру большой чёрный мешок для мусора — на сто двадцать литров, который я покупаю в «АТБ» пачками, и иду в спальню.
— Ты что делаешь? — спрашивает он, увидев меня с мешком.
— Помогаю собираться. Одного чемодана не хватит.
Начинаю укладывать всё в мешок: рубашки, тренировочные штанишки, в которых он по воскресеньям лежит на диване, тапочки, зубную щётку, бритву, зарядку от телефона. Всё в мешок, быстро, спокойно, как на инвентаризации.
— Василиса, ты с ума сошла.
— Нет, Витя. Я, наоборот, в ум вошла. Первый раз за тридцать два года.
Он хватает меня за руку, смотрит на короткие пальцы с желтоватыми ногтями и отпускает.
— Я потом за остальным приеду.
— Приезжай. Только позвони заранее, чтобы я дверь открыла.
Тогда я думала, что открою.
Через четыре дня он приезжает, не один. Я открываю дверь и вижу её — Кристину. Она стоит на площадке в белом пальто не по сезону, с сумкой на тонкой цепочке, и смотрит на меня так, как смотрят на старую мебель, которую нужно выбросить.
— Здравствуйте, — говорит она вежливо, с лёгким прищуром.
— Здравствуйте.
Виктор протискивается мимо меня в прихожую, будто всё ещё хозяин.
— Васили, быстро. Я за зимними вещами и документами.
— Какими документами?
— Мои же: паспорт, техпаспорт машины, СНИЛС и документы на квартиру.
Я останавливаюсь в дверях кухни.
— На квартиру?
— Да. Квартира же на меня.
Кристина улыбается уголком рта. Я потом часто вспоминаю эту улыбку.
— Виктор, — говорю я медленно, — ты сейчас серьёзно пришёл забирать документы на квартиру, в которую я вложила мамин наследственный фонд?
— Васили, какое наследство, это было сто лет назад.
— Восемнадцать, — поправляю я. — Не сто. Восемнадцать лет назад, девятьсот семьдесят две тысячи гривен в две тысячи восьмом году — это была стоимость двухкомнатной в нашем районе. Полностью. Ты тогда смеялся, что я «копеечку к копеечке».
— Молодой человек, — вмешивается Кристина, — нам вообще-то некогда.
Эти слова «молодой человек» меня поражают. Ему пятьдесят шесть, живот над ремнём, лицо красное, под глазами мешки — какой он «молодой». Но для неё он «молодой», потому что платит. Платит, кстати, нашими же деньгами: последние три года почти не приносил половину зарплаты, «на бензин и обеды».
Виска стучат, будто кто‑то щёлкнул пальцами внутри черепа.
— Виктор, выйди, пожалуйста, и забери свою барышню. Документы ты получишь через суд.
— Ты чего?!
— Через суд, Витя. Всё через суд: рубашки, носки, половину квартиры, которая тебе якобы принадлежит. По списку, с печатью и подписью.
Кристина хмыкает:
— Вы серьёзно думаете, что что‑то отсудите? Квартира оформлена на него.
— Девушка, — говорю я, и в голосе слышится что‑то, — идите в коридор. Я с мужем разговариваю. Формально он пока ещё мой.
Виктор тянет её за рукав, она вываливается в лестничный пролет, он остаётся.
— Василиса, не делай глупостей. Мы можем решить всё нормально.
— Мы можем. Но «нормально» — это не «отдай квартиру и паспорт». Нормально — это «посчитаем, кто сколько вложил, и разделим». Считаем?
Он молчит.
— Не хочешь считать — не надо. Я посчитаю сама. Я в этом хороша, ты знаешь.
Я закрываю за ним дверь, два оборота замка, прислоняюсь спиной. В квартире тихо, только холодильник гудит, пахнет борщом, который я не доела с субботы. Сажусь на пол, считаю в уме: девятьсот семьдесят две тысячи плюс ремонт в две тысячи двенадцатом — ещё четыреста, плюс кухня в пятнадцатом — двести десять, плюс балкон в девятнадцатом…
Бухгалтер работает, жена молчит.
Звоню слесарю, он через час меняет замковую штифт‑запор. Сто восемьдесят восемь гривен. Записываю в тетрадку расходов — привычка.
Вечером звонит дочь.
— Мам, папа говорит, ты его не пускаешь.
— Не пускаю.
— Мам, как же так, он же…
— Алёна, у меня к тебе просьба. Не лезь. Пожалуйста, я сама.
Она молчит, потом: — Хорошо, мам. Это «хорошо» согревает меня первую неделю.
Через две недели приходит повестка: «Иск о разделе совместно нажитого имущества». Виктор требует половину квартиры, половину дачи (которой у нас, кстати, не было — он её вписал для солидности) и компенсацию морального ущерба за замену замков.
Я читаю её и, честно, смеюсь. Первый раз за месяц.
Иду к юристу — не к знакомому, а к объявлению. Молодая женщина, лет сорока, в сером пиджаке. Ирина Сергеевна.
Раскладываю перед ней папку, ту, которую собирала восемнадцать лет. Бухгалтерская привычка — хранить всё.
— Свидетельство о праве на наследство от две тысячи седьмого, — говорю, показываю лист за листом. — Выписка из банка о поступивших девятьсот семьдесят две тысячи гривен. — Договор купли‑продажи квартиры на ту же сумму. — Чеки на ремонт, с две тысячи двенадцатого. — Квитанции за кухню, договор на балкон, платёжки за коммунальные услуги, которые я оплачивала последние шесть лет со своей зарплаты в пятьдесят восемь тысяч гривен, пока он «инвестировал в отношения».
Ирина листает, молчит, потом поднимает глаза.
— Василиса Павловна, а почему вы всё это хранили?
— Я бухгалтер, — отвечаю. — Всё храню.
Она улыбается, будто впервые видит человека без пустых рук.
— У вас сильная позиция. Я думаю, мы вернём вам не половину, а полностью.
Кивну. Затем говорю:
— Ирина Сергеевна, ещё один момент. Я являюсь поручителем по автокредиту на «Тойоту», взятому в две тысячи двадцать втором, осталось одиннадцать месяцев. Можно ли снять поручительство?
Ирина задумалась.
— Снять в одностороннем порядке нельзя. Но можно написать в банк о существенном изменении обстоятельств — о разводе. Банк, скорее всего, потребует нового поручителя или досрочного погашения. Если он не найдёт…
— Машину заберут?
— Заберут.
Я гляжу в окно, где мокрый снег тает на козырьке, вспоминаю Кристину в белом пальто, её «Тойоту». Вспоминаю, как Виктор возил меня ею в поликлинику и на кладбище.
— Составим заявление, — говорю я.
Ирина пишет.
Вечером возвращаюсь домой, завариваю чай в маленькой чашке с незабудками, которую он всегда игнорировал, и пью у окна. Квартира тихая. Халат висит на крючке, больше никому не называют его «диванным».
Я понимаю, что быть одной не страшно. Страшно было тридцать два года готовить две котлеты, получая лишь одну порцию внимания.
Телефон звонит с неизвестного номера.
— Что ты натворила, старая?! — в трубке выкрикивает Кристина.
Отгоняю телефон, как бухгалтер откладывает неправильный отчёт.
— Девушка, у меня к вам просьба, — говорю спокойно. — Звоните только через адвоката. Ирина Сергеевна, номер могу продиктовать.
Крышу ставлю.
Пистолет выстрелил. Первое.
Суд назначают в феврале. Виктор приходит в единственном тёмно‑синем костюме, том, в котором был на свадьбе Алёны четыре года назад. Костюм тесноват, пиджак не сходится на животе. Кристина не появляется — в тот день они уже поссорились.
Я в обычной юбке и белой рубашке, без халата. Виктор смотрит на меня, будто ожидал увидеть «пенсионерку». А перед ним сидит женщина, тридцать два года вела чужую бухгалтерию, а теперь впервые ведёт свою.
Ирина Сергеевна говорит минут двадцать, спокойно, по документам: свидетельство, выписка, сотни чеков, папки с платёжками. Я наблюдаю, как Виктор то краснеет, то бледнеет, ищет валидол в кармане, но не находит — я всегда клала его туда.
Судья, посмотрев на него сквозь очки, спрашивает:
— Ответчик, есть возражения?
— Это же совместно нажитое…
— На какие средства приобреталась квартира?
— На общие.
— В материалах — свидетельство о праве на наследство и банковская выписка. Девятьсот семьдесят две тысячи гривен поступили в две тысячи седьмом. Квартира куплена в две тысячи восьмом за ту же сумму. Ваших доказательств участия?
— Нет доказательств?
— Нет.
Мы выигрываем. Квартира полностью моя, плюс компенсация за ремонты — шестьсот тысяч гривен, которые он должен был выплатить в полгода.
Виктор уходит первым. Я задерживаюсь, подписываю бумаги. Выходя в коридор, он стоит у окна, смотрит во двор, плечи опущены, костюм свисает как мешок.
— Василиса, — говорит, не оборачиваясь. — Ну нельзя же так.
— Как?
— Всё до копейки. Я же тебе не чужой. Мы же дочь вместе.
Я подхожу ближе, встаю рядом и, клянясь, говорю то, чего не ожидала:
— Витя, я была твоей «пенсионеркой» тридцать два года, но за одну субботу стала чужой. Ты сказал, что не можешь жить с пенсионеркой. Я не пенсионерка, мне пятьдесят четыре, до пенсии ещё шесть лет. Но за эти слова я тебе ни одной гривны не прощу. И автокредит тоже.
— Какой кредит?
— По «Тойоте». Я банку написала о разводе, поручительство сняла. Тебе скоро позвонят, потребуют досрочного погашения или нового поручителя. Кристина, как ты думаешь, поручится?
Он разворачивается, лицо белое.
— Ты… специально?
— Специально, Витя. Очень специально.
Я прохожу мимо него к лифту. Второй выстрел звучит в коридоре суда. Я слышу, как в кармане у Виктора вибрирует телефон — наверно, уже банк.
Дома наливаю себе чай в чашке с незабудками, сижу у окна, смотрю на снег и думаю: вот что значит, когда говорят «справедливость восторжествовала». Рукам дрожат не от страха, а от усталости тридцати двух лет, которую я наконец позволила себе почувствовать.
Звонит Алёна.
— Мам, ты с ума сошла? Папа остался без машины. Он говорит, ты его подставила банку. Это правда?
— Правда, дочь.
— Мам, он же отец мой. Он плачет.
— Алёна, я тебя люблю, но эту тему мы закрываем. ОЯ закрыла дверь на ключ и навсегда оставила прошлое позади.
