Воскресенье, вечер. Записываю, чтобы не выть. Сегодня мать окончательно захлопнула дверь передо мной. И я понимаю: мы сами её к этому привели. Всё началось в прошлый четверг, за тортом.
Оксана слизала белый крем с чайной ложки.
— Галина Петровна, вы теперь пенсионерка. Тратить вам особо не на что. Мы с Денисом решили урезать помощь.
На столе стоял торт за тысячу восемьсот гривен. Купленный на мамину пенсию. Мать смотрела в пустую чашку. Чай давно остыл. Внутри у неё что-то сухо щёлкнуло.
— В смысле урезать?
Оксана отложила ложку. Вытерла губы салфеткой. Движения медленные, хозяйские.
— В прямом. Вам вчера перевели первую пенсию. Двадцать одна тысяча гривен. Квартплата — пять. На еду хватит за глаза. Зачем вам больше?
Я сидел рядом и смотрел в тарелку. Ковырял вилкой остатки бисквита.
— Деня, ты тоже так считаешь?
Я пожал плечом.
— Мам, ну у нас ипотека. Машина в кредите. Оксане нужно зубы делать. Ты же дома сидишь. Тебе ни проездной не нужен, ни одежда новая.
Мать пододвинула к себе бумажную салфетку. Взяла ручку.
— Я сижу дома. С вашими детьми.
— Ну вы же бабушка! — возмутилась Оксана. — Это ваша радость!
— Пятнадцать тысяч, которые вы мне давали, — мать написала цифру на салфетке. — Это была не помощь. Это была оплата моего труда.
Оксана коротко засмеялась. Не от веселья. От злости.
— Тьфу ты. Калькулятор включился. Какого труда? Вы с родными внуками сидите!
— Сорок часов в неделю. Плюс я забираю их из сада. Плюс готовлю им обед из своих продуктов.
— Мы вам внуков родили! — голос Оксаны взлетел вверх.
— Рожали вы их себе, Оксаночка.
Я с грохотом бросил вилку на стол.
— Мам, не начинай. Оксана права. Платить родной матери за время с внуками — это дикость. Мы больше деньги переводить не будем. Точка.
Мать молча встала. Подошла к комоду. Открыла верхний ящик. Достала связку ключей.
Подошла к столу. Бросила ключи передо мной. Металл звякнул о тарелку.
— Что это?
— Ключи от вашей квартиры. Раз я теперь просто любящая бабушка, а не бесплатная няня, мой график меняется.
Оксана пошла красными пятнами.
— Это как понимать, Галина Петровна?
— Очень просто. С завтрашнего дня вы отводите Тёму и Варю в сад сами. Больничные берёте сами. Выходные дети проводят с вами.
— Я работаю! — рявкнула Оксана.
— Я тоже работала. Сорок лет на заводе. Теперь я отдыхаю.
Мать подошла к входной двери. Открыла её.
— Чай допили? Торт доели? Выход там.
Я поднялся первым. Лицо красное. Схватил куртку.
— Ты ещё пожалеешь, мам. Позвонишь, когда одиноко станет.
Она не ответила. Дверь захлопнулась, и щёлкнул замок.
В понедельник, как позже рассказала Оксана, мать проснулась в восемь. На кухне было тихо. Никто не просил мультики. Никто не разливал компот на скатерть. Она сварила себе настоящий кофе. Достала красивую чашку.
В восемь пятнадцать зазвонил домофон. Длинно, нагло, непрерывно.
Мать подошла к двери, посмотрела в глазок. На площадке стояла Оксана. В зубах телефон. В одной руке жёлтый пакет из супермаркета. Другой держала четырёхлетнюю Варю за капюшон. Рядом переминался с ноги на ногу шестилетний Тёма.
— Открывайте! — крикнула Оксана в закрытую дверь. Дёрнула ручку.
Мать нажала на кнопку домофона.
— Я сплю, Оксана.
— Галина Петровна, не дурите! Мне на работу к девяти! В садике карантин, я их не поведу туда.
Дети заныли. Варя начала тереть глаза грязной варежкой.
— А я на пенсии. У меня режим.
Оксана пнула дверь сапогом.
— Я их сейчас тут оставлю! На коврике! Сами потом опеке объяснять будете!
Мать прислонилась лбом к холодному металлу.
— Оставляй. Соседка тётя Клава как раз дома. Она в полицию сразу звонит. Скажу, что мать бросила детей в подъезде и убежала.
За дверью повисла тишина. Только слышалось тяжёлое дыхание Оксаны.
— Вы сумасшедшая. Дрянь старая, — процедила Оксана.
Шаги стихли. Лифт лязгнул. Уехали.
В обед я позвонил матери. Она взяла трубку не сразу — я звонил три раза.
— Слушаю.
— Мам, ты совсем рехнулась? — орал я. На фоне гудели машины. — Оксане выговор влепили! Она опоздала на два часа, потому что возила детей к моей тёще на другой конец Киева!
— И как там Нина Степановна? — ровным тоном спросила мать. — Обрадовалась внукам?
— Не беси меня. Ты зачем устроила этот цирк?
— Дениска, я предупреждала. Мои услуги стоят денег. Вы платить отказались.
— Да какие деньги?! Это твоя кровь!
Мать взяла со стола салфетку с записями.
— Кровь? Хорошо. Три месяца назад ты занял у меня сто тридцать тысяч. На ремонт коробки передач. Вернул?
Я запнулся.
— Я отдам. Зарплату задержат и отдам.
— Не отдашь. А я брала кредит на эту сумму. И плачу проценты со своей пенсии. Двадцать одна тысяча, Денис. Минус пять коммуналка. Минус четыре кредит за твою машину. Сколько остаётся?
— Я тебе продукты привожу!
— Раз в месяц. Два пакета круп и курицу. На две тысячи гривен. А дети съедали у меня в неделю на три тысячи.
— Мам, ну ты вечно всё считаешь!
— Пришлось научиться. Когда сын считает мою пенсию.
Я повесил трубку. А вечером перевёл ей пять тысяч гривен с сообщением: «На. Подавись». Деньги вернулись в ту же секунду. Без единой надписи.
Две недели мы жили как чужие. Я не звонил. Мать потом рассказывала: гуляла в парке, читала книги, сдала в химчистку старое пальто.
В пятницу вечером она пекла яблочный пирог. Просто для себя. Запах корицы заполнил кухню. И тут в дверь позвонили.
Я стоял на пороге. Вид помятый, глаза бегают. Рядом Тёма в грязной синей куртке.
— Мам, выручай.
Я втолкнул сына в коридор.
— Что случилось?
— Оксана в больнице. Подозрение на аппендицит. Я сейчас к ней поеду, хирургов ловить. Варю тёща забрала, а Тёмку деть некуда. Оставь до завтра. Пожалуйста.
Мать посмотрела на внука. Тот стоял, опустив голову, с планшетом в руках.
— Ладно. Проходи, Тёма. Раздевайся.
Я выдохнул так, будто мешок картошки скинул.
— Спасибо, мам. Я позвоню утром.
Дверь за мной захлопнулась быстрее, чем она успела спросить номер больницы.
Как она рассказывала, Тёма снял куртку и бросил на пол.
— Подними и повесь на крючок, — спокойно сказала мать.
Мальчик исподлобья глянул на неё. Поднял.
— Голоден?
— Нет. Мы в макдональдсе ели.
Они сидели на кухне. Мать резала пирог.
— Как там мама? Сильно живот болел?
Тёма уплетал пирог.
— У мамы не болит живот.
Мать замерла. Нож остановился.
— А почему папа сказал, что она в больнице?
— Не знаю. Мама дома купальник мерила. Они с папой в спа-отель поехали. У тёти Люды день рождения.
Позже она рассказала, что внутри у неё что-то закрылось на глухой замок. Она положила нож, вытерла руки, взяла телефон. Зашла на страницу Люды, младшей сестры Оксаны. Первая история — под весёлую музыку.
Деревянный пирс. Бассейн с горячей водой. Оксана в новом зелёном купальнике чокается бокалом шампанского. Подпись: «Девочки такие девочки! Мужья оплатили выходные!» Время публикации — сорок минут назад.
Загородный клуб «Сосновый бор». Это в двадцати километрах от Киева.
В телефоне булькнуло моё сообщение: «Мам, ложная тревога. Аппендицита нет. Но врачи сказали отлежаться. Мы до воскресенья у её мамы побудем. Пусть Тёмка у тебя поживёт два дня. Целую.»
Мать долго смотрела на экран. Потом посмотрела на Тёму. Тот размазывал яблочную начинку по столу.
— Тёма, одевайся.
— Куда? Мы же только пришли.
— Мы едем к маме. Поздравлять тётю Люду.
Такси обошлось в тысячу двести гривен. В салоне пахло дешёвым ароматизатором и мокрым снегом. Тёма уснул на заднем сиденье. Мать смотрела в окно. Мимо мелькали голые чёрные деревья. Ярости не было. Был холодный расчёт.
Машина остановилась у кованых ворот клуба «Сосновый бор». Мать расплатилась. Вышла на морозный воздух. Вывела сонного Тёму. Мальчик зевал, куртка застёгнута криво, шапка съехала набок.
На ресепшене стояла высокая девушка в униформе.
— Добрый вечер. Подскажите, где проходит банкет Людмилы Савельевой?
— Зал «Жемчужный», по коридору направо. Вас проводить?
— Мы сами найдём.
Мать крепко держала Тёму за руку. Они шли по мягкому ковру. Играла приглушённая музыка. Пахло дорогими духами и жареным мясом.
Она толкнула тяжёлую дубовую дверь зала «Жемчужный».
Внутри было человек двадцать. Длинный стол уставлен закусками. Приглушённый свет. Какой-то пухлый мужчина произносил тост.
Оксана сидела рядом с именинницей. В вечернем платье с открытыми плечами. Волосы уложены.
Я сидел напротив. Смеялся, откинувшись на спинку стула, со стаканом виски в руке.
Мать шагнула в зал.
Шаги по паркету были громкими. Тёма споткнулся о ножку стула и хныкнул. Несколько человек обернулись. Тост затих.
Я повернул голову. Улыбка сползла с моего лица, будто её стёрли тряпкой. Я побелел.
— Мама? — выдохнул я. Стакан звякнул о тарелку.
Оксана подалась вперёд. Глаза стали круглыми, как блюдца.
Мать подошла прямо к столу. Она не кричала. Не ругалась. Говорила ровно, но так, что слышал весь зал.
— Денис. Вы забыли свой багаж.
Она подтолкнула Тёму вперёд. Тот побежал к матери и уткнулся носом в её вечернее платье, оставив на шёлке мокрый след от грязного рукава куртки.
— Мам, я есть хочу! — захныкал Тёма.
Оксана сжала челюсти так, что желваки вздулись.
— Галина Петровна, вы что творите? Вы нас перед друзьями позорите! Убирайтесь немедленно и заберите его!
Люда, именинница, привстала.
— Деня, это что за цирк? Вы же сказали, что детей пристроили.
Я вскочил. Схватил мать за локоть. Пальцы сжались больно.
— Ты зачем приперлась? Я же просил!
Мать медленно опустила взгляд на мою руку. Потом посмотрела мне в глаза. Смотрела, как на пустое место.
— Убери руку, Дениска.
Я отдернул пальцы.
— Вы мне соврали, — звонко произнесла мать, чтобы гости тоже слышали. — Про аппендицит. Про больницу. Скинули ребёнка, как вещь в камеру хранения, и поехали пить.
— Мы устали! Мы имеем право на отдых! — выкрикнула Оксана.
— Имеете. Но за свой счёт. С детьми будете отдыхать вместе. Я на пенсии. Мой рабочий день окончен.
Мать повернулась.
— Бабушка! — закричал Тёма.
Она не обернулась. Она шла к дверям, глядя прямо перед собой.
В спину ей ударил мой крик:
— Ты мне больше не мать! Забудь наш номер!
Дверь закрылась, отрезав её от шума зала.
В коридоре было тихо. Мать поправила воротник пальто. Вызвала такси обратно. Внутри была странная пустота, от которой почему-то дышалось очень легко.
В воскресенье днём я попытался открыть дверь маминой квартиры своим ключом. Он не провернулся. Я забарабанил кулаком. Потом звонок. Долгий, бешеный.
Мать заваривала чай в любимой чашке с котами. Она не спешила. Сняла чайник с плиты. Вытерла стол губкой. Подошла к двери. Открывать не стала.
— Кто там?
— Открывай! — голос у меня срывался. — Замки поменяла?!
— Поменяла. Утром слесарь приходил. Две с половиной тысячи взял. Из моей пенсии.
Я ударил кулаком по двери.
— Мам, ты в своём уме?! Оксана со мной не разговаривает второй день! Люда нас выставила с праздника! Там шеф мой был, он всё видел!
— Твои проблемы, Денис.
— Вынеси мои вещи! Инструменты, удочки, коньки зимние. Всё, что на балконе лежало.
— Вынесу. В пятницу. Соберу в коробки и выставлю к мусоропроводу.
— Ты больная! Родного внука на посмешище выставила! Психику ребёнку сломала!
— Психику ему ломают родители, которым он мешает пить шампанское в спа-отеле.
За дверью повисла тяжёлая тишина. Потом я процедил сквозь зубы:
— Ты сдохнешь в одиночестве. Никто стакан воды не принесёт.
Мать улыбнулась отражению в глазок. Улыбка получилась жёсткой.
— Кулер куплю. С доставкой на дом. Прощай, Денис Владимирович.
Шаги на лестнице затихли. Она отошла от двери. На кухне пахло свежим чаем и покоем. В квартире не было ни чужих грязных ботинок, ни сломанных игрушек, ни орущих родственников. Она впервые за много лет принадлежала только самой себе. Галина Петровна села за стол. Отпила горячий чай.
А я сижу сейчас и записываю это. Я понял: мать не обязана таскать на себе чужую жизнь. Мы с Оксаной сами превратили её в бесплатную няню, в банк, в мебель. А когда она заговорила о деньгах, оскорбились. Она не закрыла дверь — мы выставили её за дверь. И стакан воды, о котором я кричал, мне теперь, пожалуй, и некому принести.
