Телефон зазвонил в половине седьмого утра, когда Лена Соколова стояла в прихожей с одной туфлей в руке. На экране горело — «Наташа». Лена не брала, пока не натянула вторую туфлю, а потом всё-таки нажала и прижала трубку плечом.
— Лен, мне срочно нужно сорок тысяч гривен. Дима в лагерь едет, ну этот, языковой, и ещё репетитор по математике. Ты же знаешь, какие сейчас цены.
Не «здравствуй», не «как ты». Сразу сорок тысяч и Дима.
— Доброе утро, — сказала Лена.
— Да доброе, доброе. Так что, переведёшь сегодня? А то место в лагере уйдёт.
***
Диму привезли к ней зимой, когда мальчику было два года и три месяца. Наташа стояла на пороге с сумкой через плечо и коляской, в которой спал племянник, и говорила быстро, будто боялась, что её перебьют.
— Лен, ну на пару месяцев всего. Мне сейчас вообще никак. Серёжа ушёл, денег нет, работу надо искать, а с ним куда я пойду. Мама сказала, ты свободная, тебе проще.
Свободная. Это слово в их семье прилипло к Лене намертво, как ценник, который не отдерёшь. Тридцать один год, своя однушка в Позняках, бухгалтер в строительной компании, не замужем, детей нет. Значит — свободная. Значит — проще.
— Наташ, у меня работа. Я в шесть из дома, в восемь возвращаюсь.
— Ну садик же есть! Я тебе денег буду подкидывать, как устроюсь. Ну Лен. Ну родная.
Мать позвонила тем же вечером.
— Ты что, родную сестру с ребёнком на улицу выгонишь? У неё муж сбежал, она сама не своя. А ты одна как перст, тебе же не трудно. Бог не дал своих — так хоть племяннику помоги.
Бог не дал. Это тоже было сказано. Между делом, как про погоду.
Лена взяла Диму на пару месяцев.
Пара месяцев растянулась так, что Лена перестала их считать. Сначала Наташа «искала работу». Потом нашла, но «не сложилось с начальником». Потом уехала в Одессу «развеяться, я же чуть с ума не сошла». Из Одессы прислала фотографии — она на катере, она с каким-то загорелым мужчиной, она в ресторане. Денег не прислала.
Дима пошёл в садик от Лениного дома. Лена вставала в пять, чтобы успеть собрать его, отвести, доехать до работы. Болел он часто, как все садиковские дети, и тогда Лена брала отпуск за свой счёт или сидела ночами с отчётами, чтобы днём быть с ним. Купила ему кроватку, потом разложила диван, потому что кроватка стала мала. Ботинки, куртки, шапки — всё это покупалось как-то само, без подсчётов, потому что не ребёнку же ходить в драном.
Наташа появлялась раз в два-три месяца. Привозила игрушку, тискала Диму, плакала «как же я по тебе соскучилась, солнышко», а через два часа уезжала — у неё были «дела», «встреча», «новый человек, ну ты не представляешь, какой».
— Ты бы хоть на памперсы оставила, — сказала однажды Лена.
— Лен, ну у меня сейчас совсем плохо. Вот устроюсь — всё верну, копейка в копейку.
Дима называл Лену «мама Лена». Сам, никто не учил. Она поправляла его первое время, говорила «я тётя», но он не понимал, и она перестала.
Он засыпал у неё на плече, когда она читала ему про крокодила Гену. Он знал наизусть все буквы к четырём годам, потому что Лена выкладывала их из магнитиков на холодильнике. Он плакал, когда она уходила на работу, и встречал у двери, когда возвращалась.
Пять лет.
Забрала его Наташа летом, перед школой.
Приехала уже другая — пополневшая, в хорошем пальто, с новым мужем по имени Костя, который ждал в машине.
— Всё, Лен, я готова. Костя зарабатывает, квартира есть, я Диму в нормальную школу определю, у нас там гимназия рядом. Спасибо тебе, конечно, ты меня так выручила.
— Наташ, ему семь лет. Он тут всю жизнь прожил.
— Ну он же мой сын. Что ты как неродная. Ребёнок к матери должен.
Дима не хотел уезжать. Цеплялся за Ленину кофту, ревел так, что соседи выглядывали. Наташа раздражённо отдирала его пальцы.
— Дим, ну хватит уже позориться. Поедем к маме, у мамы знаешь как хорошо, у тебя своя комната будет.
Лена сидела на полу в коридоре, пока они спускались. Слышала, как Дима плачет на лестнице. Потом хлопнула дверь подъезда, и стало тихо.
Она собрала его магнитики с холодильника в коробку из-под обуви. Убрала в шкаф, на верхнюю полку.
Три года Наташа не звонила почти. На Новый год — дежурное «с праздником», на день рождения Лены — иногда вспоминала, иногда нет. Диму к ней не возила. «Лен, ну неудобно, через весь Киев тащиться, он же занят, у него секции».
Лена ездила сама. Привозила подарки, гуляла с ним в парке у их дома по выходным, когда Наташа разрешала. Дима подрос, стеснялся уже обниматься на улице, но в парке, когда никто не видел, всё равно брал её за руку.
А потом и эти встречи сошли на нет. То Наташа «уехала на дачу с Костей», то «Дима у репетитора», то просто не брала трубку.
И вот — половина седьмого утра. Сорок тысяч.
— Наташ, подожди. Какие сорок тысяч?
— Я же говорю. Лагерь, репетитор, ещё форма ему нужна, он вырос весь. У меня сейчас туго, Костя бизнес перестраивает, всё в обороте. А ты же его любишь. Ты его растила. Тебе нетрудно.
Вот это «ты его растила» Лена услышала впервые за три года. Раньше было — «он мой сын», «ребёнок к матери». А теперь, когда деньги понадобились, — растила.
— А Костя? Ты же говорила, он зарабатывает.
— Я тебе объясняю — у него сейчас всё в бизнесе. И вообще, при чём тут Костя, это не его ребёнок. Серёжин. Точнее, мой.
— А Серёжа? Это его сын. Пусть платит алименты.
В трубке выдохнули, тяжело, с надрывом.
— Лен, ты издеваешься? Я Серёжу сто лет не видела, где я его искать буду. Я тебя прошу, по-человечески. Сестру родную. У тебя зарплата, у тебя карьера, ты одна живёшь, на тебя одну тратишь. А я мать, у меня ребёнок.
— У тебя ребёнок десять лет уже. Дима не вчера родился.
— Ну и что? Дети денег требуют постоянно! Ты не знаешь, потому что у тебя своих нет!
Вот оно. Лена даже не удивилась. Знала, что прозвучит, ждала, и всё равно будто кипятком плеснули.
— Своих нет, — повторила Лена. — Поэтому я пять лет растила твоего.
— Опять ты за старое! Сто лет прошло! Что ты заладила — растила, растила. Я тебя что, заставляла? Ты сама взяла!
Лена опоздала на работу в то утро. Сидела в коридоре на табуретке, в туфлях, в пальто, и считала.
Она никогда не считала раньше. Не хотела. А тут взяла листок, на котором был записан рецепт от врача, перевернула и стала писать на обороте.
Садик — она платила сама, льгот у неё не было, чужой ребёнок без документов на неё не числился. Это раз. Одежда, обувь — каждый сезон. Это два. Игрушки, книжки, развивашки. Лекарства — Дима лежал с воспалением лёгких в шесть лет, она брала отпуск за свой счёт. Зубы — водила к платному стоматологу, потому что в районной поликлинике очередь на месяц. Кроватка, диван, постельное, детская посуда.
Получалось — за пять лет она вытащила из своего кармана столько, что на эти деньги можно было целый год не работать.
А Наташа не дала ни гривны. Ни разу. Ни на памперсы, ни на куртку, ни на лекарства.
И теперь просила сорок тысяч. Сегодня. Чтобы место в лагере не ушло.
Лена сложила листок вчетверо и убрала в сумку.
Вечером Наташа позвонила снова. На этот раз спокойнее, заходя издалека.
— Лен, ну ты подумала? Я не настаиваю на сорока. Хоть тридцать. Хоть двадцать пять, на лагерь только.
— Я не дам, Наташ.
Пауза.
— В смысле — не дашь?
— В прямом. Не дам ни сорок, ни двадцать пять. Ты его мать. Ты его забрала, когда стало удобно. Теперь содержи сама.
— Лена! — голос подскочил. — Да как у тебя язык поворачивается! Это же Дима! Ты его на руках носила!
— Носила. Пять лет. Бесплатно. А ты в это время в Одессе на катере каталась. Я тебе тогда на памперсы просила оставить — помнишь, что ты ответила? «Устроюсь — верну». Где мои деньги, Наташ? Копейка в копейку, ты обещала.
— Ты… ты припоминаешь мне старое? Мне тогда не до того было! У меня жизнь рушилась!
— А у меня не рушилась? Я в пять утра вставала. Я отчёты ночами сдавала, чтобы днём с ним сидеть. Я три года замуж не вышла, потому что какому мужику нужна баба с чужим ребёнком, которого даже усыновить нельзя, потому что мать жива-здорова и катается по морям.
В трубке заплакали. По-настоящему или нет — Лена давно перестала различать.
— Я думала, ты его любишь, — сказала Наташа тонко.
— Люблю. Поэтому и не дам тебе денег. Потому что они уйдут не на лагерь. Я твои лагеря знаю. Найди Серёжу, подай на алименты — это законно, это правильно. Или Костю попроси, раз замужем. Но я тебе не банкомат, который включается, когда у тебя «всё в обороте».
Мать позвонила через день. Лена знала, что позвонит.
— Лена, что я слышу. Ты отказала сестре?
— Здравствуй, мам.
— Не «здравствуй», а отвечай! Наташа в слезах, у неё ребёнок без лагеря остаётся, а ты, тётка родная, копейки пожалела! Как тебе не стыдно!
— Мам. Я пять лет растила Диму. Где была Наташа?
— Ну была у неё трудная полоса! Что ты как этот прокурор, всё подсчитываешь! Родная кровь, а ты как чужая.
— Родная кровь. А когда мне рожать было поздно, и я с чужим, по сути, ребёнком сидела вместо своей жизни — это была какая кровь?
Мать запнулась на секунду.
— Ну ты же сама согласилась. Тебя никто не неволил.
— Согласилась. Потому что ты сказала «Бог своих не дал, помоги хоть племяннику». Помнишь? Помоги. Я помогла. Пять лет. А теперь Наташа требует ещё, и я опять плохая.
— Она не требует, она просит!
— Она требует, мам. С «ты должна» и «у тебя своих нет». Это не просьба.
— Я тебе так скажу, Лена, — мать понизила голос, и Лена почувствовала, что сейчас будет приговор. — Не дашь денег — можешь на праздники не приезжать. Раз ты семье чужая.
— Хорошо, — сказала Лена. — Не приеду.
Она первая положила трубку. Раньше всегда ждала, пока мать договорит.
Наташа зашла с последнего козыря через неделю. Написала сообщение, длинное, на полэкрана.
Суть была проста: «Раз ты такая, я всем расскажу, что родная тётя отказалась помочь ребёнку. Что бросила его, выкинула из жизни, когда стал не нужен. Посмотрим, как на тебя люди смотреть будут».
Лена читала, стоя у плиты. Перечитала дважды. Потом написала в ответ, медленно, выбирая каждое слово.
«Расскажи. А я покажу чеки. У меня сохранились — за садик, за врачей, за всё. Пять лет. И расскажу, как ты на памперсы оставить не могла, пока по Одессе каталась. И как забрала Диму, когда удобно стало, а потом три года ко мне не подпускала. Посмотрим, Наташ, кого люди осудят».
Чеков у неё, конечно, не было всех. Кое-что осталось — справки из платной клиники, договор с садиком. Но Наташа-то этого не знала. И Наташа замолчала.
Насовсем.
Прошла весна, началось лето. На день рождения матери — шестьдесят пять стукнуло — Лену не позвали. Она узнала об этом, когда двоюродная сестра выложила фотографии застолья: все там были, и Наташа, и Дима в новой рубашке, и мать во главе стола. Без неё.
Лена смотрела на Диму на этой фотографии. Он вытянулся, стал нескладным, как все подростки, но глаза остались те же — она бы их из тысячи узнала. Те самые, что смотрели на неё снизу вверх, когда она читала про крокодила Гену.
Звонок пришёл в июне, поздно вечером, с незнакомого номера.
— Мама Лена? — голос ломался, перескакивал с низкого на высокий. — Это я, Дима. Я с телефона друга. Мне мама не разрешает тебе звонить, говорит, ты нас бросила.
Лена опустилась на табуретку.
— Димочка. Я тебя не бросала. Слышишь? Никогда.
— Я знаю, — сказал он тихо. — Я помню, как ты буквы на холодильник вешала. Я всё помню. Просто мама говорит другое.
Они поговорили минут десять. Про школу, про то, что он теперь увлёкся роботами, паяет что-то. Лена слушала и боялась дышать, чтобы не спугнуть. В конце он сказал:
— Я тебе ещё позвоню. Только маме не говори, ладно? А то она телефон отберёт.
— Не скажу, — пообещала Лена. — Звони, солнышко. Когда захочешь.
Гудки.
Он звонил ещё дважды. Потом перестал — то ли телефон у друга кончился, то ли Наташа пронюхала. Лена не знала. Номер, с которого он звонил, больше не отвечал.
Она вытащила с верхней полки шкафа коробку из-под обуви. Открыла. Магнитики — синяя «А», красная «Б», жёлтая «В». Все буквы, по которым он учился читать, лёжа у неё на плече.
Лена разложила их на холодильнике. Одну за другой, как когда-то. «Д», «И», «М», «А». Постояла, посмотрела. Потом достала телефон, нашла последний номер, с которого он звонил, и сохранила. Записала — «Дима». И положила телефон на стол, экраном вверх, чтобы видеть, если загорится.
