Мужчина подбирал щенка с таким серьёзным лицом, будто выбирал не собаку, а подарок на всю жизнь. Заводчица понимающе улыбнулась.
— Сын мечтает о собаке давно, — сказал он и одёрнул серую куртку с потёртыми манжетами.
Дальше в зоомагазине он набрал корма в прозрачный пакет, снял с витрины поводок с мягкой ручкой и поставил на прилавок миску из нержавейки. Цена его, судя по всему, вообще не интересовала.
Щенок был рыжий, с ухом, которое почему-то торчало выше другого. Месяцев трёх, от силы. Когда мужчина взял его на руки, щенок ткнулся носом в широкую ладонь и замер.
Мужчина прижал его к груди, взял пакет и вышел. Дверь за ним закрылась.
Дома на диване ждал Кирюша. Семь лет, коленки в зелёнке, светлые вихры в три стороны. Отец вошёл с маленьким чудом, и мальчик не закричал. Тихо сполз на пол, сел на корточки и протянул к щенку пальцы.
Щенок обнюхал руку. Потом лизнул.
Кирюша поднял голову и посмотрел на отца снизу вверх. Взгляд был такой, что Света молча отвернулась к окну. Она стояла у подоконника с приподнятыми плечами, как человек, который заранее ждёт подвоха.
— Как назовём? — спросил Геннадий.
— Рыжик, — тихо ответил сын, не отводя глаз.
Отец потрепал его по вихрам. Света так и не обернулась.
Первая ночь, если честно, не задалась. Рыжик скулил, скрёб когтями по линолеуму и упирался носом в дверь спальни. Света поднималась в три, потом в пять. Вытирала лужу газетами, и те хлюпали под босыми ногами так, будто весь коридор пропитался чем-то безымянным. Геннадий не проснулся ни разу. Или проснулся, но ответственно продолжил спать.
Утром кухня пахла как-то иначе, чем раньше.
— Привыкнет, — сказала Света в никуда.
Муж молча мазал масло. Нож проехался по корке, и щенок под столом вздрогнул всем телом.
Днём Кирюша садился на пол, Рыжик ложился рядом, морда на колене. Мальчик читал букварь, путал буквы, а щенок слушал с таким видом, будто разбирается в грамоте. Уши дёргались по очереди.
Света заглянула, постояла в дверях и тихо прикрыла дверь.
На вторую ночь Рыжик разгрыз тапки. На третью — опрокинул мусорное ведро. Геннадий ползал по полу, собирал очистки, и скулы у него ходили ходуном. Будто он жевал невидимую горечь.
— Ну вот, короче… — начал он и замолчал.
Света ждала продолжения. Продолжения не последовало.
Разборки начались на пятый день. Кирюша уже спал, часы на кухне показывали без пятнадцати десять. Геннадий сидел за столом, рукава серой куртки закатаны.
— Я не высыпаюсь, — заявил он.
Света стояла у раковины.
— Потерпи. Он же маленький.
Он подался вперёд.
— Свет, я встаю в шесть. Каждый день. И если эта собака…
Он снова не закончил. Света достроила фразу сама. Рука потянулась к полотенцу, хотя руки давно были сухими.
Из прихожей пришёл скулёж — тоненький, одноногий, будто Рыжик понял, что речь про него.
— Ребёнок же мечтал, — напомнила Света.
Геннадий встал. Стул скрипнул.
— Я не об этом. Я о том, что если так пойдёт дальше…
Он ушёл в комнату и аккуратно прикрыл дверь. Не хлопнул. Так закрывают за собой люди, которые всё уже решили, а разговор вели только для приличия.
В субботу Кирюша проснулся и босиком побежал к Рыжику по холодному полу.
Коврик в прихожей был пуст. Миска у стены вымыта и высушена. Поводок висел на крючке.
Мальчик заглянул под стол, потом в ванную, потом за шкаф, куда Рыжик обычно прятал разгрызенный тапок. Пусто.
Он пошёл на кухню.
— Пап, а Рыжик где?
Геннадий пил кофе. Чашка в руке не тряслась.
— Убежал, наверно. Я утром мусор выносил, дверь открыл. Ну и…
Он развёл руками — широкими, спокойными. Теми самыми, в которые Рыжик доверчиво ткнулся носом шесть дней назад.
Кирюша постоял. Посмотрел на пустой коврик, на поводок, висевший так ровно, будто его никогда не снимали. И пошёл к себе. Молча.
Ни слезинки. Ни второго вопроса. Просто ушёл.
Света стояла в дверях, прижав пальцы к губам. Словно ловила слово, которое опоздала сказать. За холодильником стоял наполовину полный пакет с кормом и ценником из магазина.
Тем же вечером Клавдия Петровна шла домой с харьковского рынка. Дождь начался ещё днём; асфальт блестел, как смазанный маслом.
На остановке под лавкой кто-то был.
Клавдия притормозила, поправила вязаную кофту горчичного цвета и нагнулась. Ладони у неё в тёмных пятнах от земли: конец апреля, руки не отмыть до самого лета.
Щенок. Рыжий, одно ухо чуть выше другого. Мокрый, прижался к ножке и дрожит часто-часто, как механизм без выключателя.
Рядом — прозрачный пакет с кормом. Новенький, с ценником.
Клавдия выпрямилась, оглянулась. Никого.
Дождь всё усиливался. Капли по крыше — как нетерпеливые пальцы. Щенок не прятался и не скулил. Он уже не ждал никого.
А потом поднял морду. Нос холодный, шерсть налипла на тонкие рёбра. И взгляд у него был такой, что у Клавдии что-то больно дёрнулось под рёбрами. Хотя она лет двадцать не плакала на людях и сейчас не собиралась.
— Ну вот ты какой, — проговорила она медленно. Так говорят с рассадой и тишиной, когда больше поговорить не с кем.
Подхватила щенка одной рукой, второй взяла пакет. Тот ткнулся носом в запястье и затих — точно так же, как затихал раньше в других ладонях. Дождь стекал по кофте, по пакету, по рыжей шерсти. Автобус так и не пришёл, но это уже было неважно.
Дома Клавдия вытерла его синим полосатым полотенцем. Щенок сидел на табуретке тихонько и следил, как в алюминиевом ковшике греется молоко.
В квартире стояла тишина. Одинокий кактус на подоконнике. Часы с маятником, которые муж починил за месяц до того, как его не стало.
Восемь лет она жила одна. А тут вдруг молоко хлюпнуло на пол, когти зацокали по плитке — и в доме стало не тихо, а спокойно. Разница огромная.
Щенок лакал из блюдца. Такой домашний звук, что Клавдия опустилась на пол рядом и слушала.
— Хороший, — сказала она. Помолчала. — Хороший.
Через три дня Клавдия вышла с ним во двор. Поводок купила в хозяйственном за сто гривен. Матерчатый, с пластмассовой защёлкой. Рыжику было всё равно. Он ковылял по двору и обнюхивал столбы, будто рисовал карту новой жизни.
У подъезда курила Зинка с четвёртого этажа. Щурилась на солнце, дым тянулся вверх.
— О, собачка завелась?
Клавдия пожала плечами.
— Нашла. В субботу на остановке. Под дождём.
Зинка затянулась, посмотрела на щенка, потом на Клавдию.
— Рыжий и ухо одно выше другого?
Клавдия кивнула.
— Так это ж Генка из двенадцатой брал сыну. Неделю назад. Светка, жена его, Люське с третьего этажа говорила, что собака убежала.
Зинка перешла на шёпот.
— А Люська видела: утром в субботу мужик в серой куртке. С пакетом. Поставил что-то у лавки и ушёл. Быстро. Даже не обернулся.
Клавдия молчала.
Рыжик сидел у её ног и грыз шнурок. Зинка докурила, бросила окурок в урну и ушла.
А Клавдия всё стояла. Потом нагнулась, подняла Рыжика и прижала к кофте. Пахло от него землёй и рассадой. Он не заскулил — только ткнулся носом в шею. Тёплый и мокрый.
Вечером Клавдия мыла блюдце и смотрела во двор.
У качелей стоял Кирюша. Светлые вихры. Он не качался. Просто смотрел на скамейку, где днём обычно сидят соседки с собачками.
Постоял минуту-другую, сунул руки в карманы и медленно пошёл к подъезду.
Рыжик спал у батареи на старом пледе. Одно ухо, как всегда, торчало выше другого.
Клавдия вытерла руки и повесила полотенце.
А в двенадцатой квартире всё ещё висел на крючке поводок с мягкой ручкой. Новый, из зоомагазина. Так его никто и не снял.
