А ведь я своего мужа так и не любил.
А сколько вы вместе прожили?
Прожили… Давай считать в семьдесят первом расписались.
И как так не любил?
Две женщины незнакомые сидели на лавочке, что возле могилки. Обе на кладбище ухаживали за своими захоронениями, а потом разговорились, как это бывает весной, когда солнце уже пригревает и тоска накатывает по-особому.
Муж? подошла, кивнула глазами на фотографию на памятнике, женщина в сером берете.
Муж, кивнула собеседница. Год как его нет… Всё не привыкну, тоска съедает, хоть вой. Любила сильно. поправила черный платок на плечах.
Помолчали, потом та, что только что подошла, вздохнула и выдала:
А я своего не любила.
Сидевшая повернула голову, лицо ожиле:
А сколько же вы прожили вместе?
Да вот уж считай: в семьдесят первом свадьба была.
Так как же не любила, а столько лет вместе пожили…
Да назло вышла. Мне нравился другой парень, а он к подруге моей приудалил, тут уж я подумала возьму-ка и выскочу замуж первой. Юрка сам за мной увязывался, всё рядом, видно неровно дышит, ну я и согласилась.
И что же?
Ох, чуть со свадьбы не сбежала. Деревня гуляла, а я в слезах. Думаю: вот и всё, молодость прощай! А на жениха гляну хоть волком вой: невзрачный, невысокий, уже с лысиной, уши торчат, костюм на нем как на корове седло, а сам улыбается словно самый счастливый.
А дальше?
А что дальше жить у его родителей начали. Те прям как с иконы пылиночки с меня сдувают. Я с фигурой, глаза васильковые, коса в руку толщиной, грудь рвёт платье. Все понимали я ему не пара. С утра обувь помоют свекровь Юркина приучила. А я, бывало, с ними дерзко, сама себе жалела: не люблю ведь, тоскую… И не ладилось у нас, кому ж понравится, когда невестка нос воротит.
Юрка и придумал: поехали на БАМ, денег заработаем, и от родителей отделимся. А мне, честно, всё равно было лишь бы что-то поменять! Тогда же мода комсомольская: БАМ, стройки века! Юрка смог устроиться, а я за ним. Сначала через Пермь, а потом и до Амура добрались.
Туда поездами везли, женщин в отдельный вагон, мужчин в другой. Юрка остался без еды, у меня сумка, а пройти нельзя всё закрыто. А мне весело: с девчонками разговорились, пироги все раздала. На станции он подбежал, просит поесть и стыдно мне стало. Говорю: поели всё, ничего не осталось. А он словно не замечает, улыбается: «-хорошо, у нас тут тоже все угощения, я уже сыт». А я ведь знаю врёт, не такой он, чтобы попрошайничать. Просто меня пожалел.
Приехали, нас расселили в бараку: тридцать пять женщин один номер, мужиков отдельно. Всех обещали потом по комнатам распределить. Юрка под окнами стоит, ждет а я делаю вид, что занята, всё нос воротила.
А тут уже сама решила разведусь. Детей не было два года, любви и любопытства тоже. Несколько раз с ним ночевала в бараке по жалости. Потом на горизонте объявился Гришка плечистый, черноволосый, харизма! И весело там было: пиво чешское, апельсины, колбаса, танцы, концерты. Гришка и глаз положил на меня.
Я влюбился по уши! Про Юрку не думал, даже сказал: «Разведусь я с тобой!» Нам к тому времени отселение дали отдельную комнату, хоть и с тонкими стенами. Но не остался я с ним.
Перед Гришей иду, а чувствую Юрка где-то рядом. Только мне до него уже нет дела голова кружится от любви.
Черная платочная слушала не отрываясь:
И терпел он это?
Терпел… Любил меня. А потом Гришка с бухгалтершей загулял, с Катей, и меня выкинул как ненужную. А когда я сказала, что беременна начал грязью поливать, типа сам я к нему лип, потому что муж слабак.
Юрке сказали добрые люди. У Юрки, видно, одни чувства на свете и остались все на меня. Он кинулся на Гришку с кулаками. Меня не было, узнали потом, что Юрку в больницу отвезли. Я туда бегом, ругаюсь по дороге у водителя Сашки: мол, дурак, что ли? А он молча осуждает.
А как увидел сердце кольнуло: лежит, лицо в синяках, вся голова опухла, на ноге гиря.
«Зачем ты, говорю, за меня дерешься?»
Он: «За тебя…»
А мне тогда себя жалко стало… Из-за беременности со стройки убирали детей там не приветствовали. Значит, в деревню ехать, а чей ребенок от кого, непонятно. А я до конца не знала, чьё дитя с Юркой тоже были отношения…
Ходила в больницу, передачи носила не из любви, а по совести.
Потом, когда Юрка стал хоть немного ходить на костылях, веду как-то разговор у окна:
Не разводись, уедем отсюда, и ребенок мой будет, говорит тревожно.
Я в ответ: «Зачем тебе это?»
Люблю я тебя, отвечает.
«А как хочешь…» говорю и ухожу, не оборачиваясь. А внутри радость: не надо обратно в деревню, легче с ребенком вместе.
Уехали жить в Забайкалье. Юрка человек тихий, но заметили его на работе: машиностроительный техникум закончен, толк пошёл. Бригадиром стал на гидроэлеваторах, домой всегда сувениры вёз, вкусности, сам себе ничего.
» У меня жена беременная!» хвастался, а я глаза прячу. Комнату получили, меня учетчицей взяли.
В роддоме увидел пацан черный, Гришкин явно. А Юрка ничем не выдал, только улыбался, слёзы с трудом сдерживал. Максимка трудный родился во грехе ведь! Болел, орал. Юрка измучился, но ни слова упрека.
Через год я родила Машу Юркина дочь, назвали в честь его матери. Тогда я подумал: крепко я родителям его жизнь испортила, но хоть матери радость сделала.
К Юрке тогда вообще ничего не было: ни любви, ни ненависти. Когда малыши друг за другом не до чувств. Ждал только помощи и давал, и уберётся, и выспаться даст.
Как-то постирать собрался, я еле таз забрал: начальник, а женские трусы полощет! А он: «Вода ледяная, лучше я, чем ты заболеешь. Пусть болтают, что хотят!»
Любовь его мне со временем вовсе надоела, раздражала.
Максимка лет с тринадцати уже на учете в полиции стоял. Пока я бегала туда с оперуполномоченным познакомилась, Сергеем. Хороший мужик, холостой, к Максиму подошёл. Сына он не слушал: «Отец слабый, ничего не скажет!» Я бывало ремнём, отец отбирает.
Юру на учебу отправили в Москву, а мы уже в Новосибирске жили, квартира хорошая. Он: «Скажешь не ехать не поеду». Видит, что плохо у нас. Я отвечаю поезжай.
С горечью уехал он. А милиционер сразу: бросай мужа, не любишь ведь…
Женщина замолчала, листья смахнула со столика.
А ты что?
Долго думала… Тут письмо от Юрки пришло, до сих пор его храню. Никто не знает, а я берегу. Пишет, что понял: жизнь мне испортил, потому что я не любила его, а только терпела. Если напишу, что не нужен, не вернётся уже. Детей не бросит, половину зарплаты будет платить. Счастья желал и всего хорошего. Никакой обиды, ни одного упрёка. Всю боль себе оставил.
Падает с берёзы золотая листва, осеннее небо, как акварель. Женщина в платке слёзы вытирает носовым платком.
Чего плачете?
Жаль что-то… Жизнь штука такая, зацепит не отпустит. Ну, ты ушла к милиционеру, ушла?
Нет… Спать ночами перестала. Максим совсем руки распустил, сама вся запуталась. Письмо это не выпускал из рук. У нас на заводе мастером женщина работала, я с ней разговорилась, постарше она: «Лидка, говорит, таких мужа на руках надо носить!»
Встал я как-то утром, а на душе пусто думаю: что ж я творю? Человек ради меня всю жизнь живет, а я…
Вспоминал, как ходил за мной, как помогал… Был случай: в больницу я попал, операцию делали тяжёлую, едва не умер. Врачи уже ни на что не надеялись, а он всех на уши поставил, дежурил, лекарства достал, руку держал, санитарку привёл…
И вот понял никому на свете, кроме него, я не нужен.
Письмо написать? А что толку поймет ли? Столько лет доказательств, что ни во что его не ставлю…
Осень была такая, как сегодня: тепло. Дети у бабушки, на работе всё устроил и в Москву, к Юрке.
Еду, поезд словно ползет, а внутри всё горит только бы увидеть его. И лысину люблю, и уши, и короткий плащ… Всё его люблю!
В общежитии сказали на учебе. По адресу приехал сказали токмо, где найти. Внутрь не пустили, стою на лестнице, ищу его глазами… Вышел с группой весь представительный, в кепке, с папкой, я замер.
Молчали оба потом я его окликнул.
Остановился, смотрит с недоверием. Стоим, смотрим друг на друга. Осенние листья сыплются. А потом навстречу оба, папка упала, бумаги по асфальту, а мы обнялись и сказать нечего.
Друзья его смеются: «Вот это любовь! Сколько лет вместе…»
Платок у женщины в сером берете намок насквозь. Высморкалась.
Значит, до конца в любви и прожили?
До какого конца? переспросил рассказчик.
Ну, она руками махнула на могилку, это ведь у мужа ты…?
Нет. Это Максим наш тут лежит, сынишка. Помер рано, сорока не было. Не туда дорожка завела, сидел в тюрьме, потом стал пить… Настрадались мы с Юркой.
Муж-то жив?
Живой, Слава Богу! Вот, завез сюда меня, чтобы порядок навести, а сам по делам. Дочери помогаем, обернулась, а вон и он. Да, заболтались мы тут. Может, подвезти Вас?
Нет, спасибо, я еще по своим могилкам…
К ним подошел немолодой, плотный мужчина в черной куртке и кожаной кепке, добрый, круглое лицо, веселый. Поздоровался, собрал весь инвентарь с могилы сына, но жена тяжёлое забрала, берегла его спину, отнесла сама.
И пошли вдвоем под руку по осенней аллее, среди старых и новых памятников.
У поворота женщина в сером берете обернулась, помахала рукой, вслед и муж рукой помахал.
А оставшаяся у могилки женщина смотрела на портрет мужа, и думала: счастье не приходит само, его впускают в сердце. А в жизни главное любить и быть любимым.
