И в горе, и в радости
Антонина Ильинична овдовела рано, в сорок два ночь была млечная, сияющая сном. Дочь её, долгорукая Ниночка, уже тогда сдалась в жёны славному парню из другого конца их многоголосой деревни и уехала на Кольский полуостров за длинным рублем, будто за северным сиянием, ускользающим по небу-скатерти.
Нина изредка звонила, в трубках трещал мороз, и она будто сквозь метель успокаивала мать: волноваться, мол, не надо, живёт хорошо друзья новые, работа, родня мужнина. А у материнского сердца в этих разговорах появлялось тяжёлое чувство, что дочь, как хлеб с печки нельзя уже обратно собрать. Отрезанный ломоть, как говаривал покойный муж, уходящий вдаль.
С работой в деревне у Антонины Ильиничны не сложилось школу закрыли, где она числилась подрумяненной помощницей кухаря. Оставшись без дела, она не позволила себе утонуть: стала ездить в соседнее село на автобусе через заснеженную лесную дорогу, словно поплыла на облаках, продавать молоко да творог своим верным покупательницам тёте Валентине и прабабке Клаве.
Денег рублей, натиканных в батистовый кошелёк хватало в обрез: купить соли, новый нож, да пару раз в месяц сахару к чаю. Нет, Тоня не жаловалась, всё у неё делалось по-простому, лаконично-крестьянски: молоко для себя, творог для Лютика бестолкового кошака, припасы с огорода, где даже вечером светло. Детвора куры, гуси, утки, а в хлеву корова нерезвая Зорька. Всюду жизнь, всюду хлопоты. День в хлопотах вот тебе и вся неделя по кругу.
После обеда, когда солнце на стеклах рассаживается как ясные хлебцы, Антонина садилась у окна на материнский стульчик и смотрела, как деревянные берёзы шумят, качаясь на ветру, а между их белёсыми телами бил ледяной источник: вода летела вверх, как сон. Из родника делалось небольшое озерко прозрачное, до самого донца видно, как бежит глина.
В одну ночь, когда ветер по двору выгуливал тоску, Антонина услышала, как к дому зарокотала техника. Завсегдашний сон её вспугнула тяжёлая стрекотня будто бы махина переехала по подоконнику. Тоня накинула на плечи байковый халат материнскую реликвию, вышла босиком на крыльцо. В морозном свете подснежники казались свечами.
У ворот стояли какие-то мужики, разговаривали, переглядывались. Подошла к одному, высокий, в пальто:
Здравия желаю, что стряслось? спросила она.
Тот всмотрелся в уголёк её лица, скользнул взглядом по покосившейся избе:
Вы хозяюшка тут? Я новый сосед, участок купил, буду дом строить. Выходит, рядышком жить придётся.
Антонина сжала руки.
Соседи
Она вернулась в дом, и ночь прошла в раздумьях: кто такие, зачем, чем дышат? Утром быстро оделась и пошла к Тамарке в сельмаг узнать свежие новости.
Тамара, с добрым лицом и косой до пояса, сразу пронюхала, о чём речь:
Продан участок-то под самым твоим окном. Говорят, купец московский, бизнесом промышляет. Дом будто бы не ему, а брату больному строить будет тот хилый, врачи велели его на воздух деревенский и воду родниковую. А у нас место сказка, лес свежий, вода ключевая…
Антонина почесала висок:
Может и магазинчик выстроит? Людям бы радость, рабочие места бы…
Тамара прыснула со смеху:
Мечтай почаще, Тоня…
На выходе Тоня столкнулась с хлебовозом Гаврилой плечистым парнем с сединой, но с глазами, как у мальчишки. В руках хлеб горячий, пар туманом.
Антонина, придержи двери, душа, попросил он.
Тоня взяла буханку, заулыбалась.
Тамарочка, запиши на меня, потом дам.
В деревне каждый знал: Гаврила ухаживал за Антониной настойчиво, но как котёнок обжигался её холодностью. Был к ней младше, а тут шепотки ходили мол, старушка, где тебе молоденького ловить. Вот Тоня себя и запрещала, прогоняла мысли о нём, а он всё равно подходил, вздыхал, уходил.
***
Дом для больного вымахал среди поля, как шаманский барабан, за пару месяцев строчки на листе, кирпичи, окна, забор. Антонина, прихватив пироги, набралось храбрости зайти «на поклон».
В доме пахло свежей сосной, лаком и мечтами. Женщины в комбинезонах ходили, мужчины с выгоревшими лицами смотрели исподлобья.
Ай, день добрый, принесла угощение.
Ставь сюда, спасибо, сдержанно сказала одна работница.
А подработать… не надо ли? Обои, побелить, полы…
Качнули головами: «Бригада нанята, всё под контролем, хозяин приедет позже». Антонина побрела домой, тоскуя по старым временам, когда соседи общались, новосёлов встречали всей деревней с рюмкой, куском хлеба и добрым словом.
***
Время повернуло на зиму. Новый дом вдруг вспыхнул гирляндами, будто огромная ёлка. Завезли мебель, коробки, появилась девушка легкая, как лёд, в белой шубке. Вошла в дом, будто вплыла в сон.
Тоня села к окну, сцепила руки, думала: «Кто она, наверное, красавица городская, невеста или хозяйка, не узнаю».
Про хозяина того самого, про кого говорили, что болен, ничего узнать не удалось: ни на крыльце, ни у магазина его не замечали. Только девушка в магазин, вежливо кивнёт, промелькнёт, высушив лицо в тонкую нитку здрасьте, и всё.
Год сложился снежной башней. Тоня махнула рукой на затеи, жила одна, не искала больше дружбы.
Но в очередную метель к её двери постучала соседка. Вошла осторожно, как призрак.
Увидела у вас во дворе корову, может, куплю у вас мясо, молоко, масло, сметану? сказала она.
Конечно, конечно, проходите.
Соседка призналась, что не умеет ни жарить, ни варить, испугалась даже времени готовки мяса.
А что если вы мне приготовите? Я бы забрала готовое.
Антонина рассмеялась добродушно, ощутила, как в душе разгорается желание помочь. Готовить так готовить! Приходите, покажу, научу…
***
В доме у новых соседей всё было как в иллюстрации журнала: ремонт свежайший, мебель импортная. На диване мужчина, хмурый, замкнутый, лет под пятьдесят. Тогда Антонина уразумела всё: вот он, больной брат; но ничем он не болен просто глядел на всех якобы сквозь лёд.
Олеся так звали девушку, предложила платить за готовку. Так и началась эта странная работа: рубль за рублём, суп за супом. Тоня стала частью чужой жизни.
Но в доме господствовала беспорядок хозяйка не убирала, хозяин бранил за каждую лишнюю инициативу. «Зачем это убираться? Плати только за кухню». Сжалась, стерпела.
Вскоре брат-бизнесмен исчез, соседка ходила всегда угрюмей, список продуктов сужался картошка, молоко, яйца. Однажды заявила не мыть посуду, не приносить мяса. И вдруг выплеснула тоску: надоела ей эта деревня, нет ничего, кафешек нет, тоска.
***
Вдруг всё закрутилось в ядовитом хороводе: дом разбросан, плачет свечами канделябров. Книги по полу, в гостиной бардак, как будто буран пронёсся. Хозяин сидел за бутылкой, растерянный.
Олеся сбежала, бросила мне записку: не её это жизнь, пробурчал Алексей.
Принеси мяса, Антонина.
Готовила. Плакала молча. После ужина Алексей вдруг тихо сказал:
Ты чудесная, Тоня. Не уходи…
Пьян, вязок, без огня в глазах. Засыпал за столом, цедил бормотуху. Антонина, как в сне, осталась зачем, не знала. Разве за этим счастье?
***
Антонина стала женой Алексея. Говорил, что документы на дом вот-вот будут на неё. Жила между двух домов, хозяйничала где привыкла, но кормила да убирала уже в новом.
Постепенно всё сошлось к мясу. Алексей ел, пил, просил мяса иначе злился, иначе дома как будто мороз вставал на ноги. Пришлось даже старую Зорьку сбыть не выдержало сердце.
Соседи пересудили, Гаврила отвернулся, глядел волком.
Дочь приехала, увидела отчима да и не простила матери: «Мам, ради чего? Ты не жена ты прислуга. Дом не твой, а живешь чужой жизнью».
Тоня хотела мяса дать дочери на прощание кладовка была заперта. Ключ у мужа, он жадно шипел: «Детей не впутывай в мой дом». Дочь уехала такси увезло её в туман, как желтый сон.
***
Однажды Алексей сказал, что дом теперь по закону принадлежит жене брата-бизнесмена: «Ты, Тоня, держись роди мне ребятёнка, не уезжай, бориcь, дом не отдавай».
Тоня только опустила плечи: «Я не такая».
Алексей рявкнул: «Будем жить у тебя, в старом доме. Выносить всё и лампочки, и душу из этих стен».
Тоня тогда впервые поняла: не любовь это, а кара за одиночество. Решила разводиться.
В кладовке мясо исчезло всё спущено на водку, закуски, долги. От Алексея осталась тоска, пустота и огрызки кости.
***
Развод оформили, но кошмар не прошёл. Алексей явился ночью, вломился в родной дом, чуть не задушил объятиями. Тоня босиком по снегу убежала к Тамаре. Тамара открыла дверь, укрыла, накормила.
Алексей таки уехал. Дом осиротел, пуст не осталось ни крупы, ни картошки, ни варенья. Всё сожрал троглодит-муж.
Гаврила однажды пришёл, принес Лютика помощника-кота, ушёл Тоне печку топить, сказал: «Моя мама баню затопила, пойдём к нам».
***
Со временем Антонина вышла за Гаврилу. Всё было как в сне: баня дымит, Нина с мужем приезжает, Лютик лежит на печке.
Алексей? Сказали, женился на городской вдове, пил, как прежде. Соседский дом заняла вдова брата-бизнесмена: зашла к Антонине с пирогом, доброе слово сказала.
Антонина спросила, отчего Алексей «болен». Та только рассмеялась какой там больной, всю жизнь пил, теперь свободен, а счастье будет у Тони и Гаврилы свое, деревенское, с печкой, со снегом за окном, с котом, который ловит мышей, и с окнами, где видно берёзы и прозрачный родник.
А деревня всё гудела: в радости и в горе, жизнь оборачивается по-своему.
