Алексей Громов

Чёрная вдова В тот день город был укутан туманом, словно скрывал свои тайны. В третьем корпусе университета

День, когда я потеряла мужа… был не просто днем его утраты. Это был день, когда ушла и та версия нашего брака, в которую я верила. Всё случилось слишком быстро. Он рано утром уехал, чтобы объехать несколько деревень — он работал сельским ветеринаром, ездил по контрактам и почти всю неделю проводил в разъездах: осматривал скот, делал прививки, выезжал на экстренные случаи. Я привыкла к коротким, торопливым прощаниям — к тому, как он уходит в грязных сапогах и с загруженной «Нивой». В тот день он написал мне, что находится в одной отдалённой деревне, начался сильный дождь, и ему ещё предстояло ехать в другую — примерно в полчасе пути. Сказал, что после этого сразу поедет домой, потому что хочет попасть пораньше на ужин. Я пожелала ему осторожности на дороге — дождь был очень сильный. А дальше… до самого вечера я ничего не знала. Сначала — слухи. Позвонил знакомый, спросил, всё ли у меня хорошо. Я ничего не понимала. Затем позвонил его двоюродный брат и сказал, что случилась авария по дороге в деревню. Моё сердце так забилось, что казалось — упаду в обморок. Через несколько минут пришло подтверждение: машина соскользнула из-за дождя, вылетела в кювет, и он погиб. Я плохо помню, как доехала до больницы. Помню только, как сидела на стуле с ледяными руками и слушала врача, который объяснял что-то, что мой ум не мог принять. Пришли его родители — заплаканные. Дети спрашивали, где папа… а я не могла ответить. И именно в тот день — даже когда мы ещё не сообщили всем близким — произошло то, что сломало меня совсем. В соцсетях начали появляться публикации. Первой была запись от женщины, которую я не знала. Фото с ним в деревне — он обнимает её — и текст, что она убита горем, потеряла «любовь всей жизни», благодарна за каждый момент вместе. Я решила, что это ошибка. Потом появилась вторая публикация. Другая женщина, другие фотографии — она тоже прощалась с ним и благодарила за «любовь, время и обещания». И затем — третья. Три разные женщины в один и тот же день публично рассказали о своих отношениях с моим мужем. Им было не важно, что я только что стала вдовой. Не важно, что мои дети остались без отца, что страдают его родители. Каждая выставила свою правду напоказ, словно совершая какое-то прощальное посвящение. И тут я начала складывать кусочки мозаики. Его постоянные поездки. Часы, когда он не отвечал на звонки. Далёкие деревни. Объяснения про встречи и ночные вызовы. Всё обрело смысл… такой, что от него тошнило. Я хоронила мужа и одновременно понимала, что он жил двойной, а возможно и тройной жизнью. Поминальная ночь стала самой тяжёлой. Люди приносили соболезнования, не зная, что я уже увидела все эти публикации. Женщины смотрели странно. Перешёптывались. А я сидела, сдерживая детей, пока в голове мелькали картинки, которых я никогда не хотела видеть. После похорон наступила царящая пустота. В доме было тихо. Его вещи висели, сапоги сохли на крыльце, инструменты лежали в гараже. А вместе с горем пришло тяжелое чувство предательства. Я не могла плакать по-настоящему, не вспоминая всё, что он сделал. Спустя месяцы я пошла на терапию — не могла спать, просыпалась в слезах. Психолог сказал то, что навсегда осталось во мне: чтобы исцелиться, нужно разделить образы мужа-изменника, отца детей и человека, которого я любила. Если видеть его только как предателя, боль никогда не уйдет. Это было непросто. Понадобились годы. С помощью семьи, терапии и тишины я научилась говорить с детьми — без ненависти. Научилась складывать воспоминания, отпускать гнев, который не давал дышать. Сегодня прошло уже пять лет. Дети выросли. Я вернулась на работу, вновь построила рутину, стала выходить одна, пить кофе без чувства вины. Три месяца назад начала общаться с мужчиной. Эта связь развивается медленно. Он знает, что я вдова, но не знает всех подробностей. Иногда ловлю себя на том, что рассказываю эту историю вслух — вот как сейчас. Не чтобы вызвать сочувствие, а потому что впервые могу говорить, не ощущая жгучей боли в груди. Я не забыла, что было. Но не замкнута в этом. И хотя тот день, когда ушёл мой муж, разрушил весь мой мир… сегодня я могу сказать: я научилась собирать его заново, по кусочкам — пусть он никогда не стал прежним.

День, когда я потеряла своего мужа это был не просто день утраты. Это был день, когда рухнула вся та

Люди

067

Два миллиона для бывшей, пятьдесят тысяч на сына, тридцать тысяч алиментов и ноль для себя: как Степан потратил накопления семьи ради Феди и Нины, а Валентина решила начать всё заново

Пятьдесят тысяч, Степан. Пятьдесят сверху тридцати тысяч алиментов. Валентина с раздражением бросила

Люди

014

Я лучше знаю: семейная драма о борьбе с детской аллергией, споре поколений и силе родительской любви в поисках настоящей причины болезни

Я лучше знаю Ну что за напасть, Дмитрий устало присел перед дочкой, вздыхая над румяными пятнами на её щеках.

Люди

099

Когда моя сестра Анна уехала в командировку на три дня, я осталась присматривать за её пятилетней дочкой, Варей, и всё шло вроде бы обычно — до самого ужина. Я приготовила говяжье рагу, поставила тарелку перед Варей, но она только смотрела на еду, будто её там не было. Я мягко спросила: «Почему ты не ешь?» — и Варя, опустив глаза, тихо прошептала: «А мне сегодня можно кушать?» Я улыбнулась, растерявшись, и сказала: «Конечно, можно». И в тот же миг Варя зарыдала навзрыд. Анна ушла рано утром в понедельник, с ноутбуком за плечом и той уставшей улыбкой, которую так часто носят родители. Пока она напоминала мне про лимит мультфильмов и время сна, Варя обхватила её ноги так крепко, словно не хотела отпускать. Анна аккуратно отцепила её, поцеловала в лоб и пообещала вернуться скоро. Варька долго стояла в коридоре, глядя туда, где только что была мама. Не капризничала, не плакала. Просто вдруг стала какой-то слишком тихой — так, как не должны быть маленькие дети. Я пыталась поднять ей настроение: соорудила шалаш из одеял, с ней рисовала единорогов, даже танцевала на кухне под глупую музыку — и она подарила мне робкую улыбку, будто очень старалась улыбаться. Но к вечеру я заметила странности. Варя спрашивала разрешения буквально на всё. Не только «можно сок?» — а «можно ли тут посидеть?» или «я могу это потрогать?» Она даже уточняла, разрешено ли смеяться, если я рассказывала шутку. Я решила: наверное, ей просто непривычно быть без мамы. На ужин я сварила говяжье рагу — тот самый уютный запах мяса, картошки и морковки, который обычно делает атмосферу дома ещё теплее. Я подала ей небольшую порцию, села напротив. Варя смотрела на тарелку, не двигаясь. Даже ложку не взяла, только сидела, словно ждала чего-то. Спустя несколько минут я осторожно спросила: «Ты почему не кушаешь?» Она молчала, а потом тихо произнесла: — А мне сегодня можно кушать? Эти слова будто застряли у меня в голове. Я автоматически улыбнулась и мягко ответила: — Конечно, можно. Ты всегда можешь кушать. И тут Варя разрыдалась, так сильно, будто держала это в себе все эти дни. Я обняла её, ожидала, что она отвернётся, но она сразу же вцепилась в меня всеми силами, зарылась лицом в плечо, будто ей и это надо было разрешить. — Всё хорошо, — шептала я, пытаясь сохранить спокойствие, хотя сердце стучало слишком громко. — Ты здесь в безопасности. Ты ни в чём не виновата. Но Варя только сильней плакала — от горя, страха, чего-то очень большого для пятилетнего ребёнка. Когда она, наконец, успокоилась, я спросила тихо: — Варя, почему ты думаешь, что тебе нельзя кушать? Она долго перебирала пальчиками, а потом, будто рассказывая страшную тайну, прошептала: — Иногда… нельзя. В комнате повисла тишина. Я постаралась говорить спокойно: — Что значит «иногда нельзя»? — Мама говорит, я слишком много ела. Или если я плохо себя веду… Или плачу. Надо учиться. В груди защемило что-то сильное — злость и боль. Так не должны учить ребёнка. Я попыталась говорить ровно: — Дорогая, кушать можно всегда. Еда — не то, что забирают, если тебе плохо или ты ошибся. Варя смотрела недоверчиво: — Но если я поем, когда нельзя, мама сердится… Я растерялась. Анна — моя сестра, та, что спасала котят и плакала на фильмах. Но Варя не могла придумать такую «игру». Я взяла салфетку, вытерла ей лицо: — Пока ты у меня, у меня главное правило — кушать можно, если ты голодная. Никаких уловок. Варя моргнула, будто не понимала такой простоты. Я накормила её с ложки, как маленькую. Она ела медленно, всё посматривала на меня, будто я вот-вот передумаю. Но после нескольких ложек расслабилась. И вдруг, шёпотом: — Я сегодня целый день была голодная. После ужина я дала выбрать мультик. Она укуталась в плед, быстро уснула, с ладошкой на животе — будто боялась, что еда исчезнет. В ту ночь я долго смотрела на телефон — имя сестры горело на экране. Хотела всё ей высказать… Но побоялась: а вдруг Варе станет хуже? Наутро я напекла оладьи с голубикой. Варя зашла на кухню и замерла: — Мне можно? — Конечно, можно. Хочешь — сколько хочешь. Она медленно села. Ела, растерянная, но после пары оладий прошептала: — Это мои любимые. Весь день я всё замечала: Варя вздрагивала от громкого голоса, всё время извинялась, будто боялась наказания. Когда она складывала пазл, вдруг спросила: — А ты не рассердишься, если я не соберу? — Нет, — ответила я и обняла её. Она тут же спросила — — А ты всё равно меня любишь, если я ошибаюсь? Я крепко притянула к себе: — Всегда люблю. Всегда. Вечером Анна вернулась — выглядела и радостной, и тревожной. Варя её обняла, но не по-настоящему, а осторожно — будто пробует почву. Анна пошутила, что Варя была «слишком чувствительной» и «наверно, скучала по маме». Я улыбнулась — не по-настоящему. Когда Варя ушла в ванную, я тихо сказала: — Анна, можем поговорить? Она сразу напряглась: — О чём? — Варя вчера спросила — можно ли ей кушать. Сказала, что иногда нельзя. Анна мгновенно напряглась: — Она это сказала? — Да, и не шутила. Она плакала — по-настоящему. Анна отвела взгляд. Потом резко сказала: — Она просто слишком чувствительная. Нужны границы. Так советовал врач. — Это не граница, — сказала я, хотя тяжело сдерживаться. — Это страх. — Ты не родитель, ты не понимаешь, — отрезала она. Может, я и не мама. Но не могу делать вид, что не слышала. Позже я сидела в машине, смотрела на руль и думала о Варином шёпоте. О том, как она засыпала, обнимая живот. И поняла: Самое страшное — не всегда синяки. Иногда — страшные правила, в которые ребёнок верит так глубоко, что не задаёт вопросов. Если бы вы оказались на моём месте, что бы вы сделали дальше? Стали бы говорить с сестрой, обращаться за помощью или завоёвывать доверие Варя и фиксировать происходящее сначала? Напишите своё мнение — потому что я до сих пор не знаю, какой шаг будет правильным.

Уехала у меня сестра, Оля, в командировку на пару дней, и мне пришлось быть главной по моей пятилетней

Люди

045

— Ты чья, малышка?.. — Давай-ка я отнесу тебя домой, согреешься. Подхватила её на руки, принесла к себе — а тут уж как на грех соседи собрались, новость по деревне быстро разлетелась. — Господи, Анна, где ты её взяла? — А что ты теперь с ней делать будешь? — Ты что, Анна, совсем с ума сошла? Куда тебе ребёнок, чем кормить будешь? Пол скрипит под ногой — опять думаю, пора бы починить, да всё руки не доходят. Села за стол, достала свой старый дневник. Листы пожелтели, как осенние, но чернила всё хранят мои мысли. За окном метёт, берёза веткой стучит, словно в гости просится. — Что разгулялась-то? — говорю ей. — Потерпи немного, весна придёт. Смешно, конечно, с деревом разговаривать, но когда живёшь одна, всё вокруг кажется живым. После тех страшных лет осталась вдовой — мой Степан погиб. Его последнее письмо берегу — жёлтое от времени, истёртое на сгибах, сколько перечитывала. Писал: «Скоро вернусь, люблю тебя, будем счастливы…» А через неделю узнала. Детей Бог не дал, может, и к лучшему — ведь в те годы кормить было нечем. Председатель колхоза, Николай Иванович, утешал меня: — Не печалься, Анна. Ты ещё молодая, замуж выйдешь. — Не пойду больше замуж, — твёрдо отвечала. — Один раз любила — хватит. В колхозе работала с рассвета до заката. Бригадир Петрович бывало кричит: — Анна Васильевна, иди домой, уже поздно! — Успею, — отвечаю. — Пока руки работают — душа не стареет. Хозяйство у меня небольшое — коза Манька, упрямая, как я сама. Пять кур — лучше любого петуха по утрам будили. Соседка Клавдия посмеивается: — Ты не индеец? Чего это твои куры раньше всех кричат? Огород — картошка, морковь, свёкла, всё своё. Осенью закрутки: солёные огурцы, помидоры, маринованные грибы. Зимой откроешь банку — словно лето в дом вернулось. Тот день помню, как сейчас: март — сырой, промозглый. С утра дождик, к вечеру подморозило. Пошла в лес за хворостом — печку топить нужно. Навалила охапку, иду домой мимо старого моста. Слышу — кто-то плачет. Сначала подумала: ветер шалит. Нет, чётко, по-детски всхлипывает. Спустилась под мост — а там сидит девочка, вся в грязи, платье мокрое, рваное, глаза испуганные. Увидела меня — затихла, только дрожит, как листок. — Ты чья, малыш? — спрашиваю тихо. Молчит, хлопает глазами. Губы синие, руки опухшие. — Совсем замёрзла, — больше себе говорю. — Пошли, отнесу тебя домой. Подняла её на руки — лёгкая, как пушинка, завернула в свой платок, прижала к себе. Думаю — что же это за мать такая, ребёнка под мостом бросила? Хворост бросила — не до него. Дорогу домой девочка молчала, крепко держалась за шею. Принесла, а соседи тут как тут — по деревне всё сразу известно. Клавдия первая прибежала: — Господи, Анна, где ты её взяла? — Под мостом нашла, — говорю. — Брошенная, видно. — Ой, горе-то какое… — разводит руками. — А что с ней делать будешь? — Оставлю у себя. — Ты что, Анна, совсем с ума сошла? Куда тебе ребёнок, чем кормить будешь? — Чем Бог даст — тем и прокормлю, — отрезала я. Затопила печь, воду греть начала, девочка вся худенькая, в синяках. Выкупала в тёплой воде, закутала в свою старую кофту — другого детского нет. — Кушать хочешь? Кивнула несмело. Наложила борща, хлеба отрезала. Ест жадно, но аккуратно — видно, домашняя девочка. — Как зовут тебя? Молчит — то ли боится, то ли говорить не умеет. Спать положила на свою кровать, сама на лавке. Ночью несколько раз вставала — проверять. Спит, свернувшись клубком, во сне всхлипывает. Утром пошла в сельсовет — заявить о находке. Голова Иван Степанович только руками развёл: — Заявлений о пропаже детей не было. Может, из города кто положил. — Что делать теперь? — По закону — в детский дом. Я сегодня позвоню в район. Сердце защемило: — Подожди, Степанович, дай немного времени — может, родители объявятся. Пока она у меня останется. — Анна Васильевна, хорошенько подумай… — Думать нечего, я решила. Назвала Марией — в честь матери. Вроде ждала, что родители появятся — не пришли. И слава Богу — к ней всей душой привязалась. Тяжело сначала — не говорила совсем, только глазами по избушке водила, будто искала что-то. Ночью просыпалась с криком. Обнимала, гладила: — Ничего, доченька, теперь всё хорошо. Из старых платьев пошила ей одежду, раскрасила — вышло просто, но весело. Клавдия руки разводит: — Ой, Анна, золотые руки! Думала, только с лопатой умеешь. — Жизнь научит и шить, и нянчить, — отвечаю, а самой радостно. Но не все в деревне были понятливы. Баба Мотя как увидит — крестится: — Не к добру это! Подкидыша в дом — беду накликать. Мать плохая была, вот и бросила. Яблоко от яблони… — Замолчи, Мотя! — прикрикнула. — Не тебе чужие грехи считать. Девочка теперь моя, и точка. Голова колхоза тоже сперва ворчал: — Подумай, Анна Васильевна, может, в интернат? Там и накормят, и оденут. — А любить кто будет? — спрашиваю. — Там и без неё сирот хватает. Потом помогать начал — молоко, крупу присылал. Маша оживать стала — сначала слова по одному, потом целые предложения. Впервые засмеялась — я аж со стула упала, фиранки вешала. Она как зальётся смехом — звонко. У меня и боль прошла. На огороде помогать пыталась — маленькую мотыгу дам, важно ходит, но больше сорняки топтала, чем вырывала. Я не ругалась — радовалась. А потом Маша слегла с горячкой. Я к фельдшеру Семёну Петровичу: — Ради Бога, помоги! — Какие лекарства, Анна? На весь колхоз — три таблетки аспирина. — Через неделю что привезут… — Через неделю? — кричу. — До завтра не доживёт! Побежала в район, девять километров грязи, ноги в мозолях. В больнице молодой доктор Алексей Михайлович: — Ждите здесь. Принёс лекарства, объяснил, как давать: — Денег не надо, только выходите девочку. Три дня не отхожу от её кровати, молитвы шепчу, компрессы меняю. На четвёртый день жар спала, глаза открыла, тихо: — Мама, пить хочу. Мама… Впервые назвала так. Я заплакала — от счастья… А она слёзы рукой вытирает: — Мама, что, болит? — Нет, доченька, это я от радости. После болезни совсем другая — ласковая, разговорчивая. В школу пошла — учительница хвалит: — Здорово развивается, всё на лету схватывает! Деревня привыкла, перестали шушукаться. Даже баба Мотя сдружилась — пирогами нас угощала, Машу сказкам учила, вязать показывала. Больше ни разу не вспомнила о подкидыше. Время шло. Маше девять исполнилось, впервые сказала о мосте. Вечером сидим — я носки штопаю, она куклу укачивает. — Мама, а помнишь, как ты меня нашла? — Конечно, доченька. — Я тоже помню — холодно было. Какая-то женщина плакала, потом ушла. — Лицо её не помню — только синий платок и «Прости меня» повторяла… — Маша… — Не грусти, мам. Я рада, что ты меня нашла. Обняла, ком в горле. Сколько думала — кто она, та женщина? Почему оставила? Не мне судить… В ту ночь долго не могла заснуть. Думаю — вот как судьба поворачивает. Казалось, обделила, а готовила главное — чтобы было кому подобрать и согреть брошенного ребёнка. Маша всё чаще спрашивала о прошлом. Я не скрывала, старалась объяснить по-доброму: — Бывает, люди в таких обстоятельствах, что выбора нет… — Ты бы так не сделала? — Никогда. Ты моё счастье, моя радость! Годы летели. Маша лучшая ученица, учительница Мария Петровна говорит: — Анна Васильевна, ей надо дальше учиться — у неё талант! Я помогу заниматься бесплатно. Вечерами сидели у нас — читали Пушкина, Тургенева, я малиновое варенье давала. Радуюсь — всё схватывает моя девочка! В девятом классе впервые влюбилась — заливалась слезами, стихи писала, я делала вид, что не замечаю. После выпускного поступила в педуниверситет — отдала все деньги, корову продала. — Не надо, мам, как без коровы? — Ничего, картошка есть, куры несутся! А тебе учиться надо. Когда пришёл ответ — вся деревня радовалась. Даже голова колхоза пришёл поздравлять: — Молодец, Анна! Выростила дочь, теперь студентка своя есть! День отъезда помню — на остановке, Маша обнимает, плачет: — Буду писать, приезжать на каникулы. — Конечно, доченька… Автобус исчез, а я всё стояла. Клавдия подошла: — Пойдём, дел полно. — Знаешь, Клава, я теперь счастлива. У других дети свои, а у меня Богом данная. Писала часто — каждое письмо как праздник. Всё про учёбу, новое, но между строчек — тоска по дому. На втором курсе встретила своего Сергея. Привезла на каникулы познакомить — парень толковый, забор починил, крыши помогал. Вечером на крыльце — истории рассказывает, Машу глазами не отпускает. Когда приезжала — всё село дивилось, какая красавица выросла. Баба Мотя крестилась: — Господи, я против была, когда её взяла. Прости дурака. Смотри, какое счастье выросло! Теперь она учительница, работает в городской школе, своих учит, как её когда-то Мария Петровна. Замуж за Сергея вышла, душа в душу живут, внучку подарили — маленькую Аннушку на мою честь назвали. Аннушка — копия Маши, только характер смелее. Приезжают — не усидит ни минуты, всё интересно, всё в руки берёт. А я радуюсь — пусть шумит, пусть бегает. Дом без детского смеха — как церковь без звонницы. Сижу, пишу в дневнике, а за окном всё метёт… Так же пол скрипит, берёза стучит, но теперь тишина не давит, как раньше. В ней — благодарность. За каждую Машину улыбку, за ту судьбу, что привела меня к старому мосту. На столе фото — Маша с Сергеем и Аннушкой, а рядом — тот самый платок. Храню на память, иногда глажу и будто тепло прежних дней возвращается. Вчера письмо пришло — Маша пишет, что снова ждут ребёнка. Хлопчика, Серёжа уже имя выбрал — Степан, в честь моего мужа. Значит, род продолжается — будет кому помнить. Старый мост снесли, новый построили — бетонный, крепкий. Редко там бываю, но каждый раз останавливаюсь — и думаю, как много меняет один день, один случай, детский плач в сырой мартовский вечер… Говорят, судьба испытывает нас одиночеством, чтобы мы дорожили близкими. А я иначе думаю — судьба готовит к встрече с теми, кому мы нужны больше всего. Неважно, родная кровь или нет — важно только то, что велит сердце. А моё сердце под тем старым мостом не ошиблось.

Ты чья, малышка? .. Давай-ка я тебя домой отнесу, согреешься. Осторожно подняла её на руки, будто невесомую.

Люди

025

Мне было восемь лет, когда мама ушла из дома. Она сказала, что выйдет на улицу, поймала такси и больше не вернулась. Брату тогда было пять. С тех пор всё в квартире изменилось. Папа начал делать то, что раньше никогда не делал: вставал рано, чтобы приготовить завтрак, учился стирать вещи, гладить школьную форму, коряво заплетать мне косы перед школой. Я видела, как он ошибался с количеством риса, пережаривал еду, забывал разделять белое и цветное бельё. Но он никогда не позволял, чтобы нам чего-то не хватало. Возвращался уставший с работы, помогал с домашними заданиями, проверял тетради, готовил перекус на следующий день. Мама так и не приезжала навестить нас. Папа никогда не приводил домой другую женщину. Никого не называл своей спутницей. Я знала, что он иногда куда-то выходит, задерживается, но его личная жизнь оставалась вне стен нашей квартиры. Дома были только мы с братом. Я ни разу не слышала, чтобы он говорил, что снова влюбился. Он работал, приходил домой, готовил, стирал, ложился спать — и всё сначала. По выходным он водил нас в парк, на речку, в торговый центр — даже если просто смотреть на витрины. Научился заплетать косички, пришивать пуговицы, готовить обед. Когда в школе нужны были костюмы для праздников, мастерил их из картона и старых тканей. Никогда не жаловался. Ни разу не сказал: «Это не моя работа». Год назад папа ушёл к Богу. Это случилось быстро. Не было времени на долгие прощания. Разбирая его вещи, я нашла старые тетради, где он записывал расходы, важные даты, заметки вроде «заплатить за садик», «купить обувь», «отвести дочь к врачу». Я не нашла любовных писем, фотографий с другой женщиной — ни следа романтики. Только следы человека, который жил ради своих детей. С тех пор меня не покидает один вопрос: был ли он счастлив? Мама ушла искать своё счастье. Папа остался, будто отказавшись от своего. Так и не создал новую семью, не построил дом с другой. Он больше не был приоритетом ни для кого, кроме нас с братом. Теперь я понимаю, что у меня был удивительный папа. Но теперь я знаю и другое: он был мужчиной, который остался один, чтобы мы были не одни. И это тяжело. Потому что сейчас, когда его нет, я не знаю, получил ли он ту любовь, которую заслуживал.

Мне было восемь лет, когда мама вдруг исчезла из нашего мира. Она просто вышла на улицу у метро Проспект

Люди

040

Мне было восемь лет, когда мама ушла из дома. Она сказала, что выйдет на улицу, поймала такси и больше не вернулась. Брату тогда было пять. С тех пор всё в квартире изменилось. Папа начал делать то, что раньше никогда не делал: вставал рано, чтобы приготовить завтрак, учился стирать вещи, гладить школьную форму, коряво заплетать мне косы перед школой. Я видела, как он ошибался с количеством риса, пережаривал еду, забывал разделять белое и цветное бельё. Но он никогда не позволял, чтобы нам чего-то не хватало. Возвращался уставший с работы, помогал с домашними заданиями, проверял тетради, готовил перекус на следующий день. Мама так и не приезжала навестить нас. Папа никогда не приводил домой другую женщину. Никого не называл своей спутницей. Я знала, что он иногда куда-то выходит, задерживается, но его личная жизнь оставалась вне стен нашей квартиры. Дома были только мы с братом. Я ни разу не слышала, чтобы он говорил, что снова влюбился. Он работал, приходил домой, готовил, стирал, ложился спать — и всё сначала. По выходным он водил нас в парк, на речку, в торговый центр — даже если просто смотреть на витрины. Научился заплетать косички, пришивать пуговицы, готовить обед. Когда в школе нужны были костюмы для праздников, мастерил их из картона и старых тканей. Никогда не жаловался. Ни разу не сказал: «Это не моя работа». Год назад папа ушёл к Богу. Это случилось быстро. Не было времени на долгие прощания. Разбирая его вещи, я нашла старые тетради, где он записывал расходы, важные даты, заметки вроде «заплатить за садик», «купить обувь», «отвести дочь к врачу». Я не нашла любовных писем, фотографий с другой женщиной — ни следа романтики. Только следы человека, который жил ради своих детей. С тех пор меня не покидает один вопрос: был ли он счастлив? Мама ушла искать своё счастье. Папа остался, будто отказавшись от своего. Так и не создал новую семью, не построил дом с другой. Он больше не был приоритетом ни для кого, кроме нас с братом. Теперь я понимаю, что у меня был удивительный папа. Но теперь я знаю и другое: он был мужчиной, который остался один, чтобы мы были не одни. И это тяжело. Потому что сейчас, когда его нет, я не знаю, получил ли он ту любовь, которую заслуживал.

Мне было восемь лет, когда мама вдруг исчезла из нашего мира. Она просто вышла на улицу у метро Проспект

Люди

026

«Ты портишь мальчика — он вырастет тряпкой! Зачем записала сына в музыкальную школу, а не на футбол или борьбу? Спор между Марией и свекровью о правильном воспитании, ключах от квартиры и праве решать судьбу ребенка»

Зачем ты Костю в музыкальную школу записала? Людмила Петровна входит в квартиру, по дороге снимает шерстяные перчатки.

Люди

012

«Ты портишь мальчика — он вырастет тряпкой! Зачем записала сына в музыкальную школу, а не на футбол или борьбу? Спор между Марией и свекровью о правильном воспитании, ключах от квартиры и праве решать судьбу ребенка»

Зачем ты Костю в музыкальную школу записала? Людмила Петровна входит в квартиру, по дороге снимает шерстяные перчатки.