Алексей Громов

И до сих пор иногда просыпаюсь ночью и спрашиваю себя, когда мой отец успел забрать у нас всё. Мне было 15, когда это произошло. Мы жили в небольшом, но уютном доме — мебель была в порядке, холодильник обычно полный после закупок, счета чаще всего оплачены вовремя. Я училась в десятом классе, и моя главная забота была — сдать математику и накопить на кроссовки, которые очень хотелось. Всё изменилось, когда отец стал возвращаться всё позже. Входил, не здоровался, бросал ключи на стол и уходил в комнату с телефоном. Мама говорила: — Опять поздно? Думаешь, этот дом сам себя содержать будет? Он отвечал сухо: — Отстань, я устал. Я слушала их из своей комнаты с наушниками, делая вид, что ничего не происходит. Однажды вечером я увидела, как он говорит по телефону во дворе. Тихо смеялся, произносил: “почти готово» и “не волнуйся, всё сделаю». Когда заметил меня — тут же отключился. Я почувствовала что-то странное, но промолчала. В пятницу, когда он ушёл, я пришла из школы и увидела у него на кровати открытый чемодан. Мама стояла в дверях спальни с красными глазами. Я спросила: — Куда он собрался? Он даже не посмотрел на меня: — Меня не будет какое-то время. Мама закричала: — С кем «какое-то время»? Скажи правду! Тут он сорвался: — Я ухожу к другой женщине. Мне надоел такой образ жизни! Я расплакалась: — А как же я? А школа? А дом? Он только бросил: — Справитесь. Закрыл чемодан, взял документы из ящика, кошелёк — и ушёл, не попрощавшись. В тот же вечер мама попыталась снять деньги в банкомате, но карту заблокировали. На следующий день ей сказали в банке, что счёт пуст. Он снял всё, что они копили. И ещё оказалось, что два месяца счета за квартиру не платил и оформил кредит, записав маму поручителем. Я помню, как мама сидела за столом, пересчитывала бумаги на старом калькуляторе и плакала: — Ни на что не хватает… вообще ни на что… Я пыталась помочь ей с квитанциями, но и половины не понимала из происходящего. Через неделю отключили интернет, а потом чуть не выключили свет. Мама пошла работать — уборка квартир. Я начала продавать конфеты в школе. Стыдно было, но дома не хватало даже самого необходимого. Однажды открыла холодильник — только кувшин с водой и половинка помидора. Села на кухне и заплакала. В тот вечер ужин — просто белый рис. Мама извинялась, что не может дать мне то, что давала раньше. Гораздо позже я увидела фото отца в “ВКонтакте”: он с той женщиной в ресторане, поднимают бокалы вина. У меня дрожали руки. Я написала: “Папа, мне нужны деньги на школьные материалы.” Он ответил: “Я не могу обеспечивать две семьи.” Это был наш последний разговор. После этого он не звонил, не спрашивал, закончила ли я школу, болею ли, нужна ли помощь. Просто исчез. Сегодня я работаю, всё оплачиваю сама и помогаю маме. Но эта рана до сих пор открыта. Дело вовсе не только в деньгах, а в предательстве, в холодности, в том, как он оставил нас утопать и просто пошёл дальше, будто ничего не было. И всё равно в многие ночи я просыпаюсь с тем же вопросом, застрявшим в груди: Как пережить то, что родной отец забрал всё и бросил тебя учиться выживать, когда ты ещё ребёнок?

И сейчас иногда просыпаюсь ночью и задаю себе тот же вопрос: как мой отец смог забрать у нас всё?

Люди

040

Я долго хранила молчание не потому, что мне нечего было сказать, а потому, что надеялась — если стисну зубы и промолчу, в семье будет мир. С самого первого дня моя невестка меня недолюбливала: сначала «шутила», потом — это стало привычкой, а потом — частью повседневности. Когда сын женился, я сделала всё, что делает любящая мать: выделила для них комнату, помогла с мебелью, создала уют в доме. Уговаривала себя: «Молодые, притрутся. Я буду тихо держаться в стороне». Но ей хотелось не чтобы я держалась в стороне, а чтобы меня вообще не было. Любую мою попытку помочь встречала презрением: — Не трогай, у тебя не получится. — Оставь, я сама нормально сделаю. — Ты когда-нибудь научишься? Её слова были тихими, но кололи, как иголки. Иногда — перед сыном, иногда — перед гостями, иногда даже соседями. Словно ей нравилось выставлять меня в неприглядном свете. Я кивала, молчала и улыбалась, хотя на душе хотелось плакать. Самое тяжёлое было не от её поведения, а от того, что сын молчал. Делал вид, что не слышит, иногда лишь пожимал плечами или смотрел в телефон. Когда оставались наедине, говорил: — Мама, не обращай внимания. Она такая… «Не думая об этом»… Как не думать, если в собственном доме начала чувствовать себя чужой? Иногда ждала, когда они уйдут, чтобы остаться одной — просто вздохнуть свободно, не слушать её голос. Она вела себя так, словно я домработница, обязана сидеть в углу и молчать: — Зачем ты оставила здесь чашку? — Почему не выбросила это? — Почему так много разговариваешь? А я уже почти не говорила. Однажды приготовила суп — ничего особенного, просто домашний. То, как готовлю, когда люблю. Она зашла на кухню, открыла кастрюлю, понюхала и презрительно сказала: — Это всё? Опять твои «деревенские похлёбки»? Спасибо огромное… Потом добавила фразу, которую я до сих пор слышу: — Честно, было бы намного проще, если бы тебя не было. Сын был за столом, он услышал. Я увидела, как напрягся, но снова промолчал. Я отвернулась, чтобы не видеть слёз. Сказала себе: «Не плачь. Не давай ей такого удовольствия». Но она продолжила: — Только мешаешь! Всем мешаешь! И мне, и ему! Не знаю почему… но в этот раз что-то изменилось. Может быть, не во мне, а в нём. Сын встал из-за стола — медленно, спокойно, без криков. — Хватит, — сказал он. Она замешкалась: — Что значит «хватит»? Я просто говорю правду. Сын подошёл и впервые я услышала от него такие слова: — Правда в том, что ты унижаешь мою маму в её доме, который она хранит, в доме, где её руки меня растили. Она открыла рот, но он не дал перебить: — Я слишком долго молчал, думая, будто так ведёт себя мужчина. Но только позволял некрасивому обращаться с ней. И всё, с этим покончено. Она побледнела: — Ты… выбираешь её, а не меня?! И тогда сын произнёс самые сильные слова: — Я выбираю уважение. Если ты не можешь его дать — значит, ты не на своём месте. Наступила тишина. Тяжёлая, словно воздух замер. Невестка ушла к себе, хлопнула дверью и продолжала что-то говорить из комнаты, но на это уже никто не обращал внимания. Сын повернулся ко мне, в его глазах блестели слёзы: — Мама, прости, что оставлял тебя одну. Я сразу не смогла ответить, только села, а руки дрожали. Он присел рядом, взял мои ладони — как в детстве. — Ты не заслужила этого. Никто не имеет права тебя унижать. Даже тот, кого я люблю. Я заплакала. Но на этот раз — от облегчения. Потому что меня наконец увидели. Не как «помеху». Не как «старую женщину». А как маму. Как человека. Да, я долго молчала… но однажды мой сын заговорил за меня. И тогда я поняла: тишина не всегда сохраняет мир — иногда она бережёт чужую жестокость. А как считаете вы — должна ли мама терпеть унижения ради «мира» в семье, или молчание только усиливает боль?

Я долго молчала. Не потому что мне нечего было сказать, а потому что верила: если сгрызусь и сдержу слёзы

Люди

055

Мне 66 лет, и с начала января я живу вместе с 15-летней девушкой, которая мне не дочь. Это дочь моей соседки, ушедшей из жизни за несколько дней до Нового года. До этого они вдвоём снимали небольшой однокомнатный угол в трёх домах от моего — простая комната, одно общее спальное место, скромная кухня, маленький стол для еды, учёбы и работы. У них никогда не было ни роскоши, ни удобств — только самое необходимое. Мама девочки много лет болела, но всё равно работала каждый день: я продавала товары по каталогу и ходила по квартирам, а она — когда было туго — устраивала небольшой ларёк у подъезда, продавала пирожки, овсяные завтраки и соки. После школы девочка ей помогала: готовила, обслуживала, убирала. Часто я видела, как они поздно вечером усталые закрывают ларёк, пересчитывают мелочь, чтобы понять, хватит ли на следующий день. Соседка была очень гордой и трудолюбивой, никогда ни у кого не просила помощи. Я, когда могла, покупала им продукты или приносила готовую еду, но всегда с осторожностью — чтобы не задеть её чувства. В их доме никогда не было гостей и родственников, не слышала ни о братьях, ни о сёстрах, ни о родителях. Девочка выросла только с мамой, с детства наученная помогать, ни о чём не просить и обходиться тем, что есть. Сейчас, оглядываясь назад, думаю, что могла бы настоять на помощи сильнее, но тогда уважала её границы. Мама ушла внезапно: ещё утром работала, а через несколько дней — всё. Без длинных прощаний, без появившихся родственников. Девочка осталась одна в съёмной комнате — с арендой и счетами, предстоящей школой и полным одиночеством. Помню её лицо в эти дни: ходила туда-сюда, не зная, что делать, боясь, что останется на улице, не уверенная, найдётся ли кто-то, кто её приютит, или отправят куда-то в неизвестность. Я решила взять её к себе домой. Не было собраний, громких разговоров — просто сказала, что она может остаться со мной. Она собрала свои вещи в пакеты — всё, что было — и пришла. Мы закрыли комнату, объяснили ситуацию владельцу, который всё понял. Теперь она живёт со мной. Не как обуза и не как человек, которому всё нужно делать. Мы разделили обязанности: я готовлю и организую еду, она помогает с уборкой — моет посуду, застилает кровать, подметает и наводит порядок в общем пространстве. У каждой свои задачи, без криков и приказов — обо всём договариваемся. Я оплачиваю её расходы — одежду, тетради, школьные принадлежности, дневные завтраки. Школа в двух кварталах от нас. С её появлением стало финансово труднее. Но мне не тяжело: я предпочитаю так — знаю, что она не одна, не живёт в той же непредсказуемости, в которой росла рядом с больной матерью. У неё нет никого. А у меня нет детей, живущих со мной. Я считаю, что любой бы поступил так. А вы что думаете о моей истории?

Мне шестьдесят шесть лет, и с начала января я живу с пятнадцатилетней девочкой, которая мне не родная дочь.

Люди

0295

– Папа, больше к нам не приходи! А то когда ты уходишь, мама всегда начинает плакать и плачет до самого утра. – Я засыпаю, просыпаюсь, снова засыпаю и снова просыпаюсь, а она всё плачет и плачет. Я её спрашиваю: «Мама, почему ты плачешь? Из-за папы?..» – А она говорит, что не плачет, а просто шмыгает носом — насморк у неё. А я ведь большая уже и знаю: не бывает такого насморка, чтобы слёзы были в голосе. Оля с папой сидели за столиком в московском кафе, папа помешивал ложечкой остывший кофе в крохотной белой чашке, а Оля даже не притронулась к своему мороженому — шедевру, разноцветным шарикам под шоколадом, листочком мяты и вишенкой. Любая шестилетняя девочка не устояла бы перед такой красотой, но только не Оля — она решила поговорить с папой серьёзно, ещё в прошлую пятницу. Папа долго молчал, потом сказал: – Так что нам с тобой делать, доченька? Совсем не видеться? Как я тогда буду жить?.. Оля сморщила свой хороший носик, в маму, «картошечкой», подумала и сказала: – Нет, папа. Я тоже без тебя не смогу. Давай так: позвони маме и скажи, что по пятницам забирать меня будешь из садика. – Погуляем, хочешь — посидим в кафе, если кофе или мороженое, и я всё рассказывать буду, как мы с мамой живём. Потом Оля задумалась и добавила: – А если посмотреть на маму захочешь, я каждую неделю на телефон её фотографировать буду и тебе показывать. Хочешь? Папа улыбнулся и кивнул: – Хорошо, так и будем жить, дочка… Оля облегчённо вздохнула и принялась за мороженое, но разговор главный ещё впереди. Когда появились «усики» от мороженого, она облизала их языком и стала серьёзной, почти взрослой. Почти женщиной. О которой надо заботиться. Хотя этот «мужчина» уже совсем взрослый — на прошлой неделе у папы был день рождения, Оля в детском саду нарисовала ему открытку, тщательно раскрасив огромную цифру «28». Лицо Оли снова стало серьёзным, бровки сошлись, и она произнесла: – Мне кажется, тебе пора жениться… И великодушно добавила: – Ты ведь… не очень-то и старый… Папа оценил этот «жест доброй воли» и хмыкнул: – Скажешь тоже — «не очень»… Оля с энтузиазмом: – Конечно, не очень! Вот дядя Серёжа, что два раза к маме приходил, уже и лысый даже. Вот тут… И Оля показала на макушку, пригладив свои кудряшки. Потом, заметив, что папа напряжённо посмотрел ей в глаза, поняла: выдала мамину тайну. Оля округлила глаза и приложила ладони к губам — ужас и растерянность. – Дядя Серёжа? Какой ещё дядя Серёжа зачастил к вам? Это мамин начальник? — почти громко, на всё кафе, спросил папа. – Я, пап, не знаю… Может, начальник. Приходит, мне конфеты приносит. И нам всем торт. – И ещё, — Оля сомневается, стоит ли доверять такое папе, особенно «такому», — маме цветы. Папа сцепил пальцы, смотрел долго. Оля поняла: сейчас он принимает очень важное решение. И она терпеливо ждала. Она уже догадалась: мужчины думают долго, и к верным решениям их надо подталкивать. А кто, если не женщина, да ещё одна из самых родных в его жизни? Папа наконец решился, шумно вздохнул, поднял голову и сказал… Если бы Оля была постарше, поняла бы — сказал он так, будто Отелло задаёт свой роковой вопрос Дездемоне. Но пока она не знала ни про Отелло, ни про Дездемону, ни про других великих влюблённых. Просто набиралась опыта, смотрела, как взрослые мучаются и радуются из-за мелочей. Папа сказал: – Пойдём, доченька. Поздно, я отведу тебя домой. И поговорю с мамой. Оля не спросила, о чём будет разговор, но поняла: это важно, и стала быстро доедать мороженое. Потом поняла: важнее смерча мороженого то, что надумал папа — и бодро бросила ложку, сползла со стула, вытерла губки ладошкой, шмыгнула носом и прямо, серьёзно посмотрела на папу: – Я готова. Пойдём… Домой они не шли — они почти бежали. Точнее — бежал папа, Олю он держал за руку, и она почти «летела» за ним, как флажок. Когда в подъезде двери лифта закрывались — кто-то из соседей уехал вверх. Папа растерянно взглянул на Олю. Та снизу вверх и спросила: – Ну? Чего стоим? Кого ждём? Ведь у нас всего седьмой этаж… Папа подхватил Олю на руки и стремительно помчался вверх по лестнице. На долгие нервные звонки мама наконец открыла дверь, и папа сразу сказал главное: – Ты не можешь так поступить! Какой ещё Серёжа? Я люблю тебя. И у нас есть Оля… Потом, не выпуская Олю, обнял и маму. А Оля крепко обняла их обоих за шею и зажмурилась — взрослые целовались… Вот так бывает: двух несуразных взрослых помирила маленькая девочка, которая любила их обоих, а они — её, и друг друга. Но хранили гордость и обиды… Пишите в комментариях, что думаете об этом! Ставьте лайки.

Ты, папа, больше к нам не приходи, ладно? А то каждый раз, как ты уходишь, мама начинает плакать.

Люди

078

Двадцать лет брака без подозрений: муж постоянно ездил в командировки, поздно отвечал на сообщения, возвращался уставшим с «долгих встреч». Я не проверяла его телефон и ему безоговорочно верила. Однажды, пока я складывала вещи в спальне, он сел на кровать, не сняв ботинок, и попросил выслушать его, не перебивая. Я сразу поняла — что-то случилось. Он признался, что встречается с другой женщиной. Я спросила, кто она — и он назвал имя, сказав, что она работает рядом с его офисом и младше него. Я спросила, любит ли он ее. Он ответил, что не знает, но с ней чувствует себя по-другому, менее уставшим. Я спросила, уйдет ли он от меня. Он сказал: «Да, больше не хочу делать вид». В ту же ночь он спал на диване, а утром ушёл и не появлялся два дня. Вернувшись, сообщил, что уже говорил с адвокатом и хочет развода как можно быстрее, «без драмы», объяснил, что возьмёт, а что оставит. Я молча слушала. За неделю я уже больше там не жила. Месяцы после развода были тяжелыми: пришлось одной разбираться с документами, счетами, решениями. Я стала чаще выходить из дома — не по желанию, а от необходимости. Принимала приглашения, чтобы не оставаться одной. На одном из таких выходов познакомилась с мужчиной в очереди за кофе — немного моложе, разговор о погоде и очереди… Оказалось, что он младше меня на пятнадцать лет, но не делал неудобных шуток и не акцентировал на этом внимания. Он пригласил меня снова встретиться, я согласилась. С ним всё иначе: никаких обещаний и красивых слов, просто интерес и искреннее участие. Он спокойно слушал мой рассказ о разводе, не уходя от темы. Позже сказал, что мне симпатизирует, и знает, что я прохожу непростое время. Я прямо сказала, что не хочу зависеть ни от кого и не хочу повторять ошибки. Он ответил, что не намерен контролировать или «спасать» меня. Бывший муж узнал от других, позвонил и спросил, правда ли, что я встречаюсь с молодым мужчиной. Я подтвердила. Он спросил, не стыдно ли мне. Я ответила: «Стыдно предавать». Он бросил трубку. Я развелась, потому что он ушёл к другой. А теперь, не ища, оказалась рядом с человеком, который любит и ценит меня. Подарок ли это судьбы?

Я уже двадцать лет как замужем, и никогда не чувствовала ничего странного. Мой муж часто уезжал в командировки

Люди

038

Самое болезненное, что произошло со мной в 2025 году, — узнать, что муж мне изменяет… и что мой брат, двоюродный брат и отец всё это время знали об этом. Мы были женаты одиннадцать лет. Женщина, с которой у мужа был роман, работала секретарём в компании моего брата. Отношения между ними начались после того, как брат познакомил их — это не было случайностью. Они часто пересекались на работе, встречах, бизнес-мероприятиях и семейных вечеринках, где бывал и мой муж. Двоюродный брат тоже видел их в той же среде. Все друг друга знали, все часто виделись. Месяцами муж продолжал жить со мной, как ни в чём не бывало. Я ходила на семейные встречи, общалась с братом, двоюродным братом и отцом, не подозревая, что все трое знают о его измене. Никто ничего не сказал, не попытался меня предупредить или подготовить. Когда я узнала о предательстве в октябре, сначала поговорила с мужем — он подтвердил. Потом спросила брата напрямую: «Ты знал?» Он сказал «да», причём «уже несколько месяцев». На вопрос, почему молчал, ответил: «Это не моё дело, такие вопросы решают внутри пары; между мужчинами подобное не обсуждается». Двоюродный брат тоже признался, что видел переписку, поведение, всё было очевидно. «Я не хотел лезть и создавать себе проблемы», — ответил он. Отец также сказал, что знал «давно», но не хотел конфликтов и «это должны решать супруги, я не вмешиваюсь». Все трое сказали мне одно и то же. После этого я переехала, дом выставлен на продажу. Публичных ссор и скандалов не было — я не стану никого унижать. Та женщина осталась работать в компании брата. Брат, двоюродный брат и отец сохранили хорошие отношения и с ней, и с моим бывшим. На Новый год и Рождество мама пригласила меня к себе, где были брат, двоюродный брат и отец. Я отказалась, объяснив, что не готова сидеть за одним столом с теми, кто знал и молчал. Они праздновали вместе без меня. С октября я не общалась ни с кем из троих. Не думаю, что смогу их простить.

Самое болезненное, что со мной произошло в 2025 году, это то, что я узнал, что моя жена мне изменяет…

Люди

0129

Ой, Варька, зря ты его дожидаешься — жениться не захочет. История о деревенской девушке, о нелегкой судьбе, о любви и ошибках молодости, которые можно исправить.

Ох, девочка, напрасно ты ему сердце открываешь, не женится он на тебе. Екатерине исполнилось всего шестнадцать

Люди

044

«Салат по-русски: как новогодние праздники, перелом, старое фото и один перстень навсегда изменили отношения невестки и свекрови»

Режь салат помельче, сказала Галина Ивановна и тут же вздохнула. Ой, прости, дочка Я опять за своё Нет

Люди

0123

— Игорь, а где мне сесть? — тихо спросила я. Он наконец посмотрел в мою сторону, и в его глазах мелькнуло раздражение. — Не знаю, разбирайся сама. Видишь, все заняты беседой. Кто-то из гостей прыснул от смеха. Я почувствовала, как щеки запылали. Двенадцать лет брака, двенадцать лет я терпела пренебрежение. Я стояла в дверях банкетного зала с букетом белых роз и не могла поверить глазам. За длинным столом, украшенным золотыми скатертями и хрустальными бокалами, сидели все родственники Игоря. Все, кроме меня. Для меня не нашлось места. — Елена, ты чего стоишь? Заходи! — крикнул муж, не отрываясь от разговора с двоюродным братом. Я медленно оглядела стол. Мест действительно не было. Каждый стул был занят, никто даже не попытался подвинуться или пригласить меня сесть. Свекровь Тамара Ивановна в золотом платье восседала во главе стола, словно королева — и делала вид, что меня не замечает. — Игорь, а где мне сесть? — тихо повторила я. Он наконец посмотрел на меня, глаза его были полны раздражения. — Не знаю, разбирайся сама. Все разговаривают. Кто-то усмехнулся. Щеки заалели. Двенадцать лет брака, двенадцать лет я терпела пренебрежение его матери, двенадцать лет старалась стать «своей» для этой семьи. А в итоге — для меня не оказалось места за столом на семидесятилетии свекрови. — Может, Елена посидит на кухне? — предложила золовка Ирина, и в её голосе слышалось едва скрытое издевательство. — Там как раз есть табуретка. На кухне. Как прислуга. Вроде человека второго сорта. Я молча развернулась и пошла к выходу, сжимая букет так крепко, что шипы роз впились в ладонь сквозь бумагу. За спиной кто-то рассмеялся над очередной шуточкой. Никто не позвал, никто не попытался остановить. В коридоре ресторана я бросила букет в урну и достала телефон. Руки дрожали, когда я вызывала такси. — Куда поедем? — спросил водитель. — Не знаю, — честно ответила я. — Просто едьте. Мы ехали по ночной Москве, и я из окна смотрела на огни витрин, редких прохожих, пары, гуляющие под фонарями. И вдруг осознала — я не хочу домой. Не хочу возвращаться в нашу квартиру, где меня ждут немытые тарелки Игоря, разбросанные по полу носки и привычная роль домохозяйки, которая должна всех обслуживать и ни на что не претендовать. — Остановите у вокзала, — сказала я. — Точно? Уже поздно, электрички не ходят. — Остановите, пожалуйста. Я вышла из такси и пошла к зданию вокзала. В кармане лежала банковская карта — общий счет с Игорем. На нём наши совместные накопления на новую машину. Двести пятьдесят тысяч рублей. В кассе дежурила сонная девушка. — Какие билеты есть на утро? — спросила я. — В любой город. — Санкт-Петербург, Казань, Екатеринбург… — Петербург, — быстро сказала я. — Один билет. Ночь я провела в кафе на вокзале, пила кофе и думала о жизни. О том, как двенадцать лет назад влюбилась в красивого парня с карими глазами и мечтала о счастливой семье. Как постепенно превратилась в тень, которая готовит, убирает и молчит. Как забыла про свои мечты. А мечты у меня были. В институте я училась на дизайнера интерьеров, представляла свою студию, интересные проекты, творческую работу. Но после свадьбы Игорь сказал: — Зачем тебе работать? Я хорошо зарабатываю. Лучше займись домом. И я занималась домом. Двенадцать лет. Утром я села в поезд на Петербург. Игорь прислал несколько сообщений: «Где ты? Приходи домой» «Лена, ты где?» «Мама сказала, что ты вчера обиделась. Ну что ты как маленькая!» Я не отвечала. Смотрела в окно на проносящиеся поля и леса — и впервые за долгие годы чувствовала себя живой. В Петербурге я сняла скромную комнату у интеллигентной хозяйки — Веры Михайловны. Она не расспрашивала лишнего. — Вы надолго? — спросила она. — Не знаю, — искренне ответила я. — Может, навсегда. Первую неделю я просто гуляла по городу, рассматривала архитектуру, заходила в музеи, читала книги в кафе. Давно я не открывала ничего, кроме кулинарных рецептов и советов по уборке. Оказалось, за эти годы вышло столько интересного! Игорь звонил каждый день: — Лена, хватит глупостей! Возвращайся домой! — Мама говорит, что готова извиниться. Ну что тебе ещё нужно? — Ты что, совсем с ума сошла? Взрослая женщина, а ведёшь себя, как подросток! Я слушала его крики и удивлялась: неужели раньше эти интонации казались нормой? Я привыкла, что со мной говорят как с ребёнком. На второй неделе я пошла в центр занятости. Оказалось, что интерьерные дизайнеры очень нужны — особенно в таком городе, как Петербург. Но обучение было давно, многое изменилось. — Вам нужны курсы повышения квалификации, — посоветовала консультант. — Новые программы, современные тенденции. Но база у вас хорошая, справитесь. Я записалась на курсы. Каждый день ездила в учебный центр, осваивала 3D-программы, изучала материалы, тренды. Мозг, давно забывший интеллектуальную работу, сначала сопротивлялся. Но постепенно втянулась. — У вас талант, — сказал преподаватель, глядя на мой первый проект. — Чувствуется художественный вкус. Почему такой перерыв в карьере? — Жизнь, — ответила я коротко. Игорь перестал звонить через месяц, зато позвонила его мать. — Ты что творишь, дура? — закричала она. — Мужа бросила, семью разрушила! Из-за чего? Из-за того, что не нашлось места? Да мы просто не подумали! — Тамара Ивановна, дело не в месте, — спокойно сказала я. — В двенадцати годах унижений. — Каких унижений? Мой сын тебя на руках носил! — Ваш сын позволял вам обращаться со мной как с прислугой. А сам поступал ещё хуже. — Негодяйка! — прокричала она и бросила трубку. Спустя два месяца я получила диплом и начала искать работу. Первые собеседования были неудачные — волновалась, путалась, забыла, как себя преподносить. Но на пятом собеседовании меня взяли в небольшую студию помощником дизайнера. — Зарплата маленькая, — предупредил руководитель Максим, мужчина лет сорока с добрыми глазами. — Но у нас отличная команда, интересные проекты. Проявите себя — будем повышать. Я согласилась на любую зарплату. Главное — работать и творить, быть нужной не как уборщица, а как специалист. Первый проект — маленькая однушка для молодой пары. Я работала над ним с одержимостью, продумывала детали, делала десятки эскизов. Заказчики были в восторге. — Вы учли все наши пожелания! — сказала девушка. — Даже больше — уловили наш ритм жизни! Максим похвалил: — Отличная работа, Елена. Видно, что вкладываете душу. Я действительно вкладывала душу. Впервые за много лет делала то, что нравится. Каждое утро просыпалась с ожиданием нового дня и новых задач. Через полгода мне повысили зарплату и дали сложнее проекты. Через год я стала ведущим дизайнером. Коллеги уважали, клиенты рекомендовали друзьям. — Елена, вы замужем? — спросил Максим после работы, когда мы допоздна обсуждали новый проект. — Формально — да. Но живу одна уже год. — Понятно. Планируете развод? — Да, скоро подам документы. Он кивнул и не расспрашивал. Мне нравилось, что он не лез в личное, не давал советов, не оценивал — просто принимал. Зима в Петербурге была суровой, но я не мерзла. Наоборот — казалось, оттаиваю после многих лет в морозильнике. Я записалась на английский, начала ходить на йогу, даже сходила в театр — одна, и это понравилось. Вера Михайловна, хозяйка, как-то сказала: — Знаете, Елена, вы очень изменились за этот год. Когда пришли — серая мышка, испуганная. А теперь — красивая, уверенная женщина. Я взглянула в зеркало и поняла — она права. Я правда изменилась. Распустила волосы, которые долго собирала в узел. Стала краситься, носить яркую одежду. Главное — изменился взгляд: в нём появилось жизни. Через полтора года после бегства в Петербург мне позвонила незнакомая женщина: — Это Елена? Вас рекомендовала Анна Сергеевна, вы делали дизайн её квартиры. — Да, слушаю. — У меня большой проект. Двухэтажный дом, хочу полностью изменить интерьер. Встретимся? Проект оказался серьёзным. Богатая заказчица дала полную творческую свободу и солидный бюджет. Четыре месяца работы — и результат превзошёл ожидания. Фото интерьера опубликовали в дизайнерском журнале. — Елена, вы готовы работать самостоятельно, — сказал Максим, показывая журнал. — У вас уже имя в городе, клиенты приходят именно к вам. Может, пора открывать свою студию? Мысль о собственном деле пугала и вдохновляла одновременно. Но я решилась. На скопленные за два года деньги сняла небольшой офис в центре и зарегистрировала ИП («Студия интерьерного дизайна Елены Соколовой»). Вывеска выглядела просто, но для меня это были самые красивые слова. Первые месяцы были трудными: мало клиентов, деньги кончались быстро. Но я не сдавалась. Работала по шестнадцать часов в день, изучала маркетинг, создавала сайт, вела социальные сети. Постепенно дела пошли в гору. Сарафанное радио работало — довольные клиенты советовали меня знакомым. Через год я наняла помощника, через два — второго дизайнера. Однажды, просматривая почту, я увидела письмо от Игоря. Сердце замерло — столько лет не было вестей. «Елена, я видел статью о твоей студии в интернете. Не могу поверить, что ты так преуспела. Хочу встретиться, поговорить. За эти три года многое осознал. Прости меня». Я перечитала письмо несколько раз. Три года назад такие слова заставили бы бросить всё и бежать к нему. Но теперь я чувствовала только лёгкую грусть — по молодости, по наивной вере в любовь, по ушедшим годам. Я написала коротко: «Игорь, спасибо за письмо. Я счастлива в новой жизни. Желаю и тебе найти счастье». В тот же день я подала на развод. Летом, в третью годовщину моего побега, студия получила заказ на дизайн пентхауса в элитном комплексе. Заказчиком оказался Максим — бывший руководитель. — Поздравляю с успехом, — сказал он, пожимая руку. — Я всегда верил, что у вас получится. — Спасибо. Без вашей поддержки не справилась бы. — Ерунда, вы сами всего добились. А теперь разрешите пригласить на ужин — обсудить проект. За ужином мы действительно обсуждали работу, но к концу перешли на личное. — Елена, давно хотел спросить… — Максим смотрел внимательно. — У вас кто-то есть? — Нет, — честно ответила я. — И не уверена, что готова к отношениям. Долго учусь доверять людям. — Понимаю. А давайте просто иногда встречаться? Без обязательств, без давления. Просто двое взрослых людей, которым интересно вместе. Я подумала и кивнула. Максим был разумным и тактичным. С ним было спокойно и надёжно. Отношения развивались медленно и естественно. Мы ходили в театр, гуляли, говорили о жизни. Максим не торопил событий, не требовал клятв, не контролировал моё пространство. — Знаешь, — сказала я ему однажды, — с тобой я впервые чувствую себя равной. Не прислугой, не украшением, не обузой. Просто равной. — А как иначе? — удивился он. — Ты же талантливый, сильный человек. Через четыре года моя студия стала одной из известных в Петербурге. У меня команда из восьми человек, свой офис в центре, квартира с видом на Неву. История И главное — у меня появилось новое, выбраное мной самой, жизнь. История Как-то вечером, сидя у окна с чашкой чая, я вспомнила тот день четыре года назад. Банкетный зал, золотые скатерти, белые розы, выброшенные в урну. Унижения, боль, отчаяние. И подумала: спасибо, Тамара Ивановна. Спасибо, что не нашли для меня места за своим столом. Если бы не это — так бы и просидела всю жизнь на кухне, довольствуясь чужими крошками. А теперь у меня есть свой стол. И за ним сижу я сама — хозяйка своей судьбы. Зазвонил телефон. — Елена? Это Максим. Я у твоего подъезда, могу подняться? Хочу поговорить о важном. — Конечно, заходи. Я открыла дверь и увидела Максима с букетом белых роз. Таких же, как тогда, четыре года назад. — Это совпадение? — спросила я. — Нет, — улыбнулся он. — Я помню твою историю. И хочу, чтобы белые розы для тебя теперь были символом счастья. Он протянул цветы и достал маленькую коробочку. — Елена, я не спешу, но хочу, чтобы ты знала — готов быть рядом в твоей жизни. Такой, какая она есть. Разделить твои мечты, твою свободу. Не менять тебя, а дополнять. Я открыла коробочку — внутри было скромное, элегантное обручальное кольцо. Именно такое, какое выбрала бы сама. — Подумай, — сказал он. — Мы никуда не спешим. Я посмотрела на него, на кольцо, на белые розы. И подумала о том, какой длинный путь я прошла от запуганной домохозяйки к счастливой, самостоятельной женщине. — Максим, ты уверен, что готов к браку с такой упрямой? Я больше никогда не буду молчать, если мне что-то не нравится. Никогда не согласуюсь играть роль удобной жены, никогда не позволю обращаться со мной как с человеком второго сорта. — Эту тебя я и полюбил, — ответил он. — Сильную, независимую, ту, которая знает свою цену. Я надела кольцо — оно подошло. — Тогда да, — сказала я. — Но свадьбу будем планировать вместе. И за нашим столом места хватит для всех. Мы обнялись, и в это мгновение порыв ветра с Невы ворвался в окно, наполняя комнату свежестью и светом. Как символ новой жизни, которая только начиналась.

Серёжа, а где мне сесть? пробормотала я, смущённо озираясь. Он наконец удостоил меня взглядом, и в его

Люди

059

«– Мы прожили вместе сорок лет под одной крышей, и вот в шестьдесят три ты решил кардинально изменить жизнь? Мария сидела в любимом кресле у окна, пытаясь отвлечься от событий прошедшего дня. Ещё утром она с нетерпением варила ужин, ожидая возвращения Василия с рыбалки. Василий пришёл не с уловом, а с давно назревшим разговором, на который раньше не решался. – Я хочу развестись и прошу понять меня, – неожиданно сказал Василий, отводя глаза. – Дети давно взрослые, разберутся, а внукам всё равно — мы можем спокойно расстаться без ссор. – Мы вместе сорок лет, и ты в шестьдесят три собрался всё менять? – поражённо спросила Мария. – Я должна знать, что будет дальше. – Ты останешься в нашей городской квартире, я ухожу жить на дачу, – твёрдо заявил Василий. – Делить особо нечего, всё равно имущество дочкам останется. – Как её зовут? – обречённо спросила Мария. Василий покраснел, начал нервно собираться и сделал вид, что не расслышал. У Марии не осталось сомнений — появилась другая. Когда была моложе, она и подумать не могла, что встретит старость одна, а муж уйдёт к другой женщине. – Всё ещё наладится, мам, не расстраивайся из-за папы, – пытались успокоить Марину дочери. – Больше свободы, меньше забот. – Ничего уже не будет, – вздыхала Мария. – Но менять всё нет смысла, буду жить, радоваться вашему счастью. Вика с Ирой поехали на дачу поговорить с отцом и вернулись расстроенными, но Марии правду не рассказали, лишь чаще убеждали, что одной даже лучше. Соседи и родственники, напротив, подливали масла в огонь. – Столько лет брака, а на старости муж к другой сбежал, – судачили во дворе. – Она моложе или богаче? Мария не знала, что ответить. Любопытство победило, и она поехала на дачу за летней консервацией, чтобы увидеть соперницу. Не предупреждала и действительно столкнулась с ней лицом к лицу. – Василий, ты говорил, что бывшая не будет наведываться, – пренебрежительно возмущалась экстравагантная дама с ярким макияжем. – Все вопросы уже решены, ей здесь не место. – Ты этого выбрал вместо меня? – спросила Мария, рассматривая претендентку. – Ты просто позволишь ей меня оскорблять? – зашипела дама. – Между прочим, я всего на пару лет младше, но выгляжу гораздо лучше. – Если она думает, что показная внешность — главная ценность в нашем возрасте, – сказала Мария, встретившись взглядом с растерянным Василием. До остановки Мария слышала громкие возгласы «разукрашенной Барби» и сдерживала слёзы. Дома разрыдалась и позвала в гости сестру. – Лучше тебя, – угощая мятным чаем, подбадривала Нина. – Новая жена Василия и некрасива, и, судя по всему, не слишком разумна. – А вдруг она права, а я выгляжу как старушка? – сомневалась Мария. – Ты отлично выглядишь для своего возраста! — уверяла Нина. — В леопардовых лосинах в семьдесят смешно, мини и кричащий макияж не украшают, искусство – выглядеть достойно и со вкусом. Мария разглядывала себя в зеркале и соглашалась. Она была в хорошей форме, одевалась со вкусом, дочери часто радовали новыми косметическими средствами. Шумных выходок и «петушиного» поведения никогда не позволяла. – Всё, – говорила Нина. – Теперь ты «вольная птица»! Дочки самостоятельны, возможностей для собственного развития и культурного досуга полно, так что я не дам тебе унывать. Нина своё обещание сдержала: потянула сестру в театры, на прогулки, концерты. Вскоре у них образовалась компания ровесников, даже нашёлся поклонник, но Мария быстро пресекла флирт. – Слышал, теперь ты по театрам ходишь, новых друзей нашла, может, и замуж опять выйдешь? – не удержался Василий при случайной встрече. – А что тебя сюда занесло? Разве у дачи ближе продуктов нет? Или новая жена не готовит? – вспомнила Мария. – Просто я всегда здесь покупки делал, привычка, в нашем возрасте сложно менять, – ворчал Василий. Мария не стала развивать разговор — сослалась на занятость и ушла домой. Василию вдруг ужасно захотелось догнать её, рассказать, как он жалеет о разводе. С женой и детьми всегда чувствовал себя нужным, а Татьяна вскружила голову бестолковым весельем. Сначала жизнь казалась интересной, потом выяснилось, что Татьяна не любит быт, сплетничает, ищет мужское внимание и шумные праздники. В последнее время всё чаще Василий мечтал о былом доме. После недавней встречи с Марией это желание стало сильнее — она не устраивала скандалов, вела себя гордо и достойно. Спокойствие и ощущение домашнего уюта тянули его обратно. – Опять курагу купил вместо чернослива, сыр не такой, майонез забыл, – взъелась Татьяна, разглядывая покупки. – Раньше Мария закупала продукты, или вместе ходили, а ты всё валишь на меня, – не выдержал Василий. – Хватит сравнивать меня с бывшей, – кричала Татьяна. – Сожалеешь, что бросил её ради меня? Василий и правда сожалеет, но понимал: смысла говорить об этом нет. Мария сама ничего не делала, чтобы его вернуть, осталась собой, а он страдал от чувства вины и тоски. Он знал — прощения не будет. Дважды порывался позвонить, после ссоры даже пришёл к дверям бывшей квартиры. – Забрать вещи? – спокойно спросила Мария, не пуская Василия дальше прихожей. – Поговорить хочу, у тебя есть время? – нерешительно просил Василий, чутко улавливая аромат сливового пирога. – У меня нет ни времени, ни желания, – спокойно произнесла Мария. – Забирай, что хотел, я жду гостей. Забирать, по сути, было нечего, сказать хотелось многое, но слова не находились. Василий вернулся на дачу, готовить себе ужин. Татьяна вернулась в приподнятом настроении, и Василий окончательно решил дать ей время на сборы. После очередных скандалов он снова хотел позвонить Марии и рассказать всё, но передумал. Он слишком хорошо знал её – надежды на прощение и забвение не осталось. Может быть, когда-нибудь решится прийти с покаянием. Это нужно сделать хоть когда-нибудь, иначе не найти покоя. Он до сих пор надеялся, что Мария простит — просто так, без возврата семьи, ведь предательство не прощается, и он это осознал, начиная роман с Татьяной. Теперь у него — жизнь на даче, у Марии — городская квартира, дети, внуки, спектакли и новые друзья. И для бывшего мужа в этой жизни места больше не осталось.»

Сорок лет мы прожили под одной крышей, и вот в шестьдесят три ты вдруг решил всё изменить? Анастасия