Алексей Громов

Одна справка Ключ от маминой квартиры лежал у Сергея в кармане пуховика, рядом с распиской о получении задатка. Он нащупывал бумажку сквозь ткань, будто так контролировал ситуацию. Через три дня у нотариуса должны были подписать договор продажи, покупатели уже перевели сто тысяч, а риелтор каждый вечер присылал напоминания о сроках. Сергей отвечал коротко, без эмодзи, ощущая, что эти сообщения звучат как угрозы. Он поднялся на пятый этаж без лифта, постоял у двери, отдышался и только потом позвонил. Мама открыла не сразу — за дверью послышалось шарканье и щелчок замка. — Серёж, ты? Подожди, я цепочку… — она говорила громче, чем обычно, и в голосе было напряжение, будто заранее оправдывалась. Сергей улыбнулся и показал пакет: — Продукты принёс. Договор ещё раз пересмотрим. — Договор… — мама прошла внутрь и пропустила его. — Я помню. Только не торопи меня. В квартире было жарко — батареи раскалены, на табурете у входа лежала сумка с лекарствами. На кухонном столе — тарелка с недоеденным яблоком и блокнот с крупной записью: «Выпить таблетки», «Позвонить в ЖКХ», «Серёжа придёт». Сергей разложил продукты, поставил молоко в холодильник, проверил дверцу. Мама наблюдала, будто это тоже часть сделки. — Ты опять не тот хлеб купил, — сказала она без злости. — Другого не было, — ответил Сергей. — Мам, помнишь, зачем продаём? Она села, сложила руки на коленях: — Чтобы мне легче было, чтобы не лазить по этим этажам. И чтобы вы… — запнулась, будто «вы» весит слишком много. — Чтобы вы не ругались. Раздражение внутри Сергея поднялось на саму фразу — не на маму. Они и так ругались, только тихо, по телефону, чтобы она не слышала. — Мы не ругаемся, — соврал он. — Мы решаем. Мама кивнула, но взгляд был ясный и упрямый. — Я хочу увидеть новую квартиру до того, как подпишу. Ты обещал. — Завтра съездим, — сказал Сергей. — Там первый этаж, двор, магазин рядом. Он вынул из папки бумаги: предварительный договор, расписку, выписку из Росреестра, копии паспортов. Всё разложено по файлам — будто порядок в документах заменит порядок в семье. — А это что? — мама потянулась к листу, который Сергей не вспомнил. Тонкая справка с печатью поликлиники и подписью врача. Вверху — «Справка». Ниже — фразы, от которых у Сергея пересохло во рту: «признаки когнитивного снижения», «рекомендовано рассмотреть вопрос об опеке», «возможная ограниченная дееспособность». — Откуда это? — спросил он ровным голосом. Мама посмотрела, как на чужой лист. — Это… мне дали. В поликлинике. Я думала — для санатория. — Кто дал? Когда? Она пожала плечами. — Я ходила с… — искала слово. — С Пашей. Он сказал, надо проверить память, чтоб меня не обманули. Я согласилась, а женщина в регистратуре сказала подписать бумагу, я подписала. Я не читала — очки дома были. Сергей почувствовал, как в голове складывается картина — стало ещё хуже. Павел, младший брат, последние месяцы повторял: «Маме нельзя одной, она всё забывает». В заботе брата появились усталость и контроль. — Мам, понимаешь, что это значит? — Сергей поднял справку. — Что я… — мама опустила глаза. — Что я глупая? — Нет. Это значит, что кто-то оформляет бумаги, чтобы ты не могла сама подписывать. Чтобы за тебя решали. Мама резко подняла голову. — Я не ребёнок. Сергей увидел дрожащие губы. Слёз не было, но в глазах появилась влажность — обида, которую нельзя показать. — Я помню, где у меня деньги лежат, — сказала она быстро. — Я помню, как вас в школу водила. Я помню, что квартира моя. Я не хочу, чтобы меня… — не договорила. Сергей аккуратно убрал справку обратно в папку — словно она обожгла пальцы. — Я разберусь, — сказал он. — Сегодня. Он вышел на балкон позвонить брату. На балконе — мамины банки с огурцами, пустые, вымытые, сложенные в коробку. Крышки отдельно, аккуратно. Мама могла забыть очки, но банки и крышки всегда лежали по местам. Павел ответил сразу: — Ну что, как там? — бодрый голос, как у человека, который хочет казаться уверенным. — Ты водил маму в поликлинику? — спросил Сергей. Пауза. — Да. И что? Я же говорил, надо. Она путается, Серёг. Ты сам видел. — Я видел, что она устаёт. Это не то же самое. Ты знаешь, ей выдали справку про опеку? — Не драматизируй. Это рекомендация, чтобы нотариус не придирался. Сейчас все боятся мошенников. Сергей сжал телефон. — Нотариус проверяет дееспособность. Если в карте записано «возможная ограниченная», сделку могут не провести. — А если проведут, кто-нибудь оспорит потом. Ты хочешь, чтобы нас таскали по судам? — Павел говорил быстро, будто заранее подготовил аргументы. — Я просто хочу, чтобы было чисто. — Чисто — это когда мама понимает, что подписывает. А не когда ей подсовывают бумагу без очков. — Ты опять на меня всё свалишь? Я к ней езжу чаще тебя, вижу, как она забывает газ выключить. Сергей вспомнил, как мама вчера назвала сумму аванса и уточнила по расписке, не перепутали ли. — Я сегодня поеду в поликлинику — и к нотариусу. Ты придёшь вечером. Поговорим при маме. — При маме нельзя, она нервничает. — Это о ней — можно. Сергей вернулся на кухню. Мама сидела, руки сложены, смотрела в окно, будто там был ответ. — Серёж, не сердись — Паша хороший. Он просто боится. Сергей почувствовал, как что-то сдвинулось. Мама защищала брата даже сейчас. — Я не на него сержусь. Я сержусь, что тебя не спросили. Сергей собрал папку, справку положил отдельно. Перед уходом ещё раз проверил плиту и окна. Мама проводила до двери. — Серёж, только не отдавай квартиру кому попало. — Никому, — ответил он. — И тебя — никому. В поликлинике Сергей пробыл два часа: очередь, поиск кабинета, уговоры. В регистратуре женщина сказала: — Медицинская тайна. Только по доверенности. — Это моя мать, — Сергей старался говорить спокойно. — Она не понимает, что подписала. Нужно узнать, кто инициировал запись. — Пусть сама приходит. Сергей вышел, набрал маму: — Мам, можешь сейчас приехать? — Сейчас? Я… я не готова. — Я заберу тебя. Это важно. Он снова поехал, поднялся на пятый этаж, помог маме надеть пальто, нашёл очки на подоконнике. Мама шла медленно, держась за перила. В поликлинике очередь. Мама смотрела на людей, становилась будто меньше. — Я как школьница, — сказала она. — Ты взрослая, просто здесь так. С мамой регистратура стала мягче. Паспорт, полис, нашли карту. — Были у невролога, затем — у психиатра по направлению. Мама вздрогнула: — У психиатра? Мне никто не говорил. — Стандартно при жалобе на память, — пояснила регистратор, без особой уверенности. Сергей попросил распечатку посещений и справку. Ему отказали, но маме дали выписку для нотариуса. Мама медленно прочитала всё в очках и подписала заявление. — Вот, — сказала регистратор. — К заведующей, если вопросы. Кабинет заведующей закрыт: «Приём с 14:00». Было 12:30. — Не успеем, — сказала мама и будто обрадовалась отсрочке. — Успеем, — ответил Сергей. Они сидели на лавке. Мама держала выписку как билет, который могут забрать. — Серёж, я правда путаюсь иногда. Могу забыть, что поела. Но не хочу, чтобы меня списали. Сергей посмотрел на её руки: тонкая кожа, вены выделяются, пальцы ловкие. Вспомнил, как она в детстве завязывала шарф. — Никто тебя не спишет, если ты не согласишься. — А если я не пойму, на что соглашаюсь? Этот вопрос был сильнее любой справки. — Тогда я буду рядом. И чтобы ты понимала — это главное. Заведующая приняла их в 14:20 — женщина лет пятидесяти, говорила ровно. — Суд о недееспособности не был, — пролистала карту. — Есть запись врача: «Возможное когнитивное снижение», рекомендация обратиться в органы опеки. Это не лишает права подписывать сделки. — Но нотариус может отказать, — сказал Сергей. — Нотариус оценивает состояние на момент сделки. Может запросить заключение психиатра, провести сделку с врачом. Справка не запрет сама по себе. Мама сжала сумку. — А кто написал про опеку? — спросил Сергей. — В карте: «Сопровождающий сын», фамилия не указана. Врач пишет по результатам тестов. Никто не «просит» писать официально. Дальше упираться бесполезно: всё выглядит, как забота, оформленная по правилам. Серые зоны там, где мама подписывала, не читая. По дороге домой мама устала, держалась. В автобусе сказала: — Паша думает, я могу продать квартиру и остаться на улице. — Он боится. — А ты чего боишься? Сергей не ответил сразу. Он боялся, что сделка сорвётся, аванс заберут через суд, новый вариант квартиры уйдёт, мама останется в этом доме ещё надолго. Но сильнее всего он боялся, что мама перестанет быть человеком, станет «объектом заботы». — Я боюсь, что тебя перестанут спрашивать. Вечером Павел пришёл, прошёл на кухню. Мама поставила салат, старалась вести себя спокойно. — Мам, ты как? — поцеловал её в щёку. — Нормально, — сухо. — Я сегодня узнала, что была у психиатра. Павел замер, посмотрел на Сергея. — Не хотел тебя пугать, мам. Это просто врач. — Меня не проверяли — меня водили. Сергей положил на стол выписку. — Паш, понимаешь, эта запись может сорвать сделку? — А ты понимаешь, что без неё сделка опасна? Нотариус должен видеть, что всё честно. Я не хочу, чтобы сказали: «Старушка не понимала». — Она понимает, — сказал Сергей. — Сегодня понимает, завтра нет, — Павел уже громче. — Она может что угодно подписать. Мама ударила ладонью по столу. Не сильно, но резко. — Я не подпишу «что угодно». Подпишу то, что мне объяснят. Павел опустил глаза. — Мам, я устал, — тихо. — Я боюсь, что позвонят, и попросят тебе деньги перевести. Видел, как соседку развели. Сергей услышал не жадность, а страх. Но страх не даёт права решать за маму. — Тогда так: не опека, не «недееспособность». Идём к нотариусу заранее, без покупателей. Мама в очках, спокойно. Нотариус разговаривает. Если надо, берём заключение, что она понимает смысл сделки. Доверенность узкая — на оплату, на банк, или на совместный счёт. Как мама решит. Павел поднял голову. — Это долго, покупатели не будут ждать. — Пусть уходят, — сказал Сергей. — Я не продам квартиру ценой того, что маму объявят недееспособной. Мама смотрела, и в глазах — смесь благодарности и страха. — Серёж, если мы потеряем деньги? — Возможно — аванс и время. Но если сейчас ради скорости согласимся на опеку, потом не отмоемся. Павел сжал кулаки. — Думаешь, я хочу её унизить? — Думаю, ты хочешь контролировать потому что страшно — и так проще. Павел резко встал. — Проще? Ты попробуй сам. Ты приезжаешь раз в неделю и учишь меня заботиться. Сергей тоже встал, остановился. Видел, как мама сжалась от их спора. — Стоп. Не про то, кто больше. Мама должна быть в центре решения. Мам, ты хочешь, чтобы Паша имел право подписывать за тебя? Мама долго молчала. — Хочу, чтобы вы оба были рядом, когда я подписываю. И чтобы правду говорили. Даже неприятную. Сергей кивнул. — Тогда так и будет. На следующий день — к нотариусу с выпиской. Нотариус — мужчина в очках, внимательно смотрел бумаги. — Справка не основание для отказа, — сказал он. — Но лучше заключение психиатра. Личное участие вашей матери. Никаких «общих» доверенностей. — Покупатели ждут, — сказал Сергей. — Покупатели всегда ждут, потом — нет. Вам решать. На улице Сергей позвонил риелтору. — Переносим сделку. — На сколько? — На две недели. Нужно заключение врача. — Покупатели могут отказаться, — голос стал холоднее. — Верните аванс — до пятницы, иначе претензия. — Тогда вернём, — удивился своему спокойствию. Вечером сообщил маме и Павлу. Павел ругался, говорил, что «сорвал шанс». Потом ушёл, хлопнув дверью — не сильно, но чтобы коридор вздрогнул. Мама крутила ручку: — Он не придёт? — Придёт. Ему надо время. — А мне? Сергей понял: она о времени жизни, о правах, которые у неё остались. — И тебе. И право. Через неделю пошли к психиатру в частный центр. Мама нервничала, держалась. Врач задавал вопросы о дате, детях, смысле сделки. Мама ошиблась в числе, но точно объяснила — для чего продаёт, куда пойдут деньги. В заключении: «Состояние позволяет понимать значение своих действий и руководить ими». Сергей чувствовал, словно использует маму как щит, а одновременно — горечь от необходимости подтверждать её способность быть собой печатью. Покупатели отказались. Риелтор — «нашли другой вариант», «аванс верните до пятницы». Сергей перевёл деньги, сняв с своих накоплений. Было больно, но не страшно. Павел не звонил три дня. Потом появился вечером, без предупреждения. Мама открыла, Сергей услышал их голоса. — Мам, прости. Я перегнул. — Ты не меня обидел — испугал. Павел зашёл на кухню, сел напротив Сергея. — Думал, делаю правильно. Не хотел, чтобы тебя кто-то… — Я понимаю, — сказал Сергей. — Теперь любые бумаги при ней и при нас. Если страшно — говори прямо, а не через справки. Павел кивнул, но взгляд упрямый. — А если она всё-таки начнёт совсем… Мама посмотрела спокойно. — Тогда решите вместе. Пока я живая и понимаю — меня спрашивайте. Семья не стала дружной. Обиды остались, как тяжёлый осадок. Сделка сорвалась, деньги вернули, вариант ушёл. В папке теперь другие бумаги: ограниченная доверенность на Сергея для коммуналки и банка, согласие мамы на совместный счёт, список вопросов для нотариуса, написанный ею самой крупным почерком. Поздно вечером Сергей собирался уходить. Мама проводила, как всегда. — Серёж, — сказала, протянула связку ключей. — Возьми второй комплект. Не потому что я не справлюсь. А потому, что так спокойнее. Сергей почувствовал холод металла и кивнул. — Так спокойнее. Он вышел на лестничную площадку, не стал сразу спускаться. За дверью — мамины шаги, щёлкнул замок. Сергей стоял и думал, что истина ещё не открыта: кто именно поставил формулировку в карте, почему не объяснили маме, где заканчивается забота, начинается власть — всё это ещё всплывёт. Но теперь у мамы был голос, скреплённый не только словами, но и их общими решениями. И это уже не так просто отнять.

Одна справка Ключ от маминой квартиры ждал меня, Сергея Волкова, в глубине кармана зимней куртки, рядом

Люди

Скрипка из кладовки, забытые гаммы и взрослая попытка начать сначала: история о том, как маринованные огурцы привели к возвращению музыки в жизнь женщины, её семье, мастерской у метро и первому уроку спустя десятки лет

Кладовка и гаммы В кладовку Ольга полезла вовсе не за воспоминаниями, а чтобы найти банку солёных огурцов

Люди

019

Я не отвела глаза: история простой женщины, решившей остаться свидетелем ДТП несмотря на давление, угрозы и страх за семью в российском городе, где правда — не всегда вопрос выбора

Я это видела Было это ещё тогда, когда я работала в бухгалтерии на проспекте Мира, в Москве.

Люди

019

Раз в месяц — правило добрососедской помощи: расписание на доске у лифта, инициатива Сергея из 34-й квартиры и как обычные жители московского подъезда учатся просить и принимать поддержку друг у друга

Раз в месяц Нина Сергеевна прижимала к груди пакет с мусором и замедлила шаг возле таблички с объявлениями

Люди

015

Скамейка у школьного двора: как чай на двоих, пакетик семечек и расписание внучки помогли Сергею Петровичу найти друга, а потом научиться ждать в одиночестве

Пустая скамейка Сергей Петрович поставил термос с чаем себе на колени, коснулся рукой крышки привычка

Люди

022

Свёкор думал, что мы будем продолжать его содержать

Ты знаешь, Серёжа вырос в очень дружной и тёплой семье. Но когда его отец, Иван Николаевич, остался вдовцом

Люди

0102

Свекровь увела нашего сына из семьи: после женитьбы он совсем забыл о родителях и теперь всё время проводит у тёщи, которая постоянно зовёт его на помощь

Как только наш сын женился, он перестал к нам приезжать. Теперь он постоянно у тёщи. Ей вечно нужна срочная помощь.

Люди

030

В 62 года я встретила мужчину и была счастлива, пока не услышала его разговор с сестрой

В шестьдесят два года я познакомился с женщиной, и мы были по-настоящему счастливы, пока не услышал её

Люди

057

Мама оказалась на улице с тремя детьми! Наш отец забрал у мамы деньги от продажи квартиры и сбежал

Мама оказалась с тремя детьми на улице! Наш отец забрал у мамы деньги от продажи квартиры и сбежал.

Люди

044

После разговора с приёмной девочкой я понял, что не всё так однозначно.

После разговора с приёмной девочкой мне показалось, что многое остаётся в тумане. Рядом со мной, на скамейке