Дневник:
Сегодня снова вспоминал, как всё начиналось.
Когда меня, Ваську Рогова, мать забирала из роддома в Запорожье, акушерка сказала: «Какой крупный! Богатырь будет». Мама ничего не ответила. Глядела устало, будто я чужой ей. Наверное, уже тогда чувствовала дома мне места не найдётся.
Богатырем я не стал. Стал лишним. Не тем, кого ждали, не тем, кому радовались. Как будто родился а зачем, никто не знает.
Опять этот твой странный мальчишка в песочнице сидит, всех разогнал! кричала с балкона тётя Люба, знаменитая на весь двор активистка, страж дворовых порядков.
Мама только плечами пожимала:
Не нравится, не смотри. Он никому не мешает.
Я и правда никого не трогал. Был крупный, нескладный, сутулый. В пять лет молчал. В семь мычал. В десять начал говорить, но так, что самому стыдно становилось: голос скрипел, будто ржавая калитка.
В школе сразу усадили на последнюю парту. Учителя качали головой:
Рогов, ты меня вообще слышишь?
Кивал зачем отвечать? Всё равно тройку поставят для статистики. А дальше как плывёт, так и плывёт.
Одноклассники не били опасались: силушка у меня, как у телёнка. Но и рядом не ходили обходили, как лужу после ливня: с осторожностью, нос воротя.
Дома не лучше. Отчим появился, когда мне стукнуло двенадцать, сразу заявил:
Чтоб его и близко не было, как я с работы пришёл! Ест, как лошадь, толку никакого.
Я исчезал. Бродил по стройкам, забивался в подвалы. Научился быть невидимым. Растворяться в стенах, в сыром бетоне, в грязи под ногами.
В один такой вечер, когда всё изменилось, в Запорожье моросил неуютный дождь. Мне пятнадцать, я сижу на лестничной площадке, между пятым и шестым этажом. Домой зайти нельзя гости у отчима, шум, водка, сигареты а под горячую руку попасть того и гляди прилетит.
Дверь напротив скрипнула. Я вжал голову в плечи.
Вышла Тамара Ильинична. На вид за шестьдесят, но держалась позавидует любая сорокалетняя. Весь двор странной считали не сидела на лавочке, не обсуждала цены на борщевой набор, ходила всегда прямо.
Посмотрела на меня не жалостливо, не брезгливо, а будто оценивая: чинить меня можно или уже бесполезно.
Ты чего тут сидишь? голос хрипловатый, строгий.
Так просто
Просто только котята рождаются, сказала и посмотрела пристально. Есть хочешь?
Конечно хотел. Вечный голод. Дома в холодильнике разве что тараканы балуются пусто.
Я два раза предлагать не буду.
Я поднялся и неуклюже двинулся за ней.
Её квартира иная планета. Книги. На полках, на полу, на стульях. Пахнет стертой бумагой и гуляшом.
Садись, кивнула на табурет. Руки сперва вымой. Мыло хозяйственное.
Я помылся как солдат. Она поставила передо мной тарелку с картошкой и мясом. Я уже не помнил, когда ел настоящее мясо.
Я ел быстро, шумно, почти давился, не разжёвывая куски. Она тихо смотрела, не отводя взгляда.
Куда спешишь? Не отнимет никто, жуй как положено.
Замедлился.
Спасибо, буркнул в ладонь.
Не рукавом вытирайся вот салфетка, подвинула пачку. Дикий ты, парень. Мать-то где?
Дома. С отчимом.
Понятно. Лишний.
Сказала так буднично, что даже не стало обидно.
Значит так, Рогов. У тебя два пути: либо пойдёшь по подворотням и пропадёшь. Либо возьмёшься за ум. Сила есть. Мозгов не хватает ветер гуляет.
Я тупой, честно сказал. В школе так говорят.
Много что в школе говорят. Там для массы учат, а ты не массовый. Ты другой. Руки твои на что способны?
Пожал плечами.
Узнаем. Завтра придёшь, кран мне чинишь. Сантехника звать себе дороже. Инструмент дам.
С того вечера я стал бывать у Тамары Ильиничны почти ежедневно. Сначала кран починил, потом розетку, потом замок. Оказалось, руками я чуял железки, как собака добычу. Не умом, а нутром.
Она не сюсюкала со мной. Учила крепко, с требовательностью.
Не так держишь! Кто так отвёртку хватает? шлёпала по рукам деревянной линейкой.
Она давала книги не учебники, а про настоящих людей: кто выживал наперекор обстоятельствам, становился первопроходцем, изобретал.
Читать нужно, иначе мозги закиснут. Таких как ты миллионы и выбирались. И ты выберешься.
Постепенно я узнал её жизнь. Всю молодость проработала инженером на заводе. Муж рано умер, детей не было. Завод закрылся в 90-х, перебивалась пенсией, техническими переводами. Но не сдалась. Не ожесточилась просто жила.
У меня никого нет. Да и у тебя считай, никого. Это не конец. Это начало. Понял?
До конца не понял, но кивал.
Когда мне исполнилось восемнадцать и пришла пора в армию, она впервые накрыла стол как на Новый год: пироги, варенье, чай.
Слушай, Василий, прозвучало необычно строго. Сюда не возвращайся. Не то засосёт тебя эта трясина двор тот же, люди те же, безнадёга та же. Отслужишь ищи себя в другом месте. Поезжай на строи, на Север, куда угодно, только не возвращайся сюда. Понял?
Кивнул.
Держи, протянула конверт. Тут тридцать тысяч гривен, все мои накопления. На первое время хватит, если с головой. И помни: ты никому ничего не должен, кроме себя. Стань человеком, Василий. Ради себя.
Хотел отказаться, но по её глазам понял: отказываться нельзя.
Я ушёл.
Двадцать лет прошло.
Двор в Запорожье уже другой. Старых тополей нет, всё в асфальте, на месте скамеек железные конструкции. Дом ещё держится, облупленный, терпеливый.
К дому подъехал тёмный внедорожник. Вышел мужчина крепкий, плечистый, в дорогом пальто. Лицо северное, обветренное, а глаза спокойные, сильные. Это я. Василий Сергеевич Рогов глава строительной фирмы в Харькове. Сто двадцать человек, три больших объекта, уважение и своя репутация. На северных стройках всё с нуля: разнорабочий, бригадир, прораб, институт по вечерам, свой бизнес. Деньги Тамары Ильиничны давно вернул. Потом стал отправлять ей деньги каждый месяц. Она ругалась но принимала.
Потом переводы стали возвращаться. «Адресат не найден».
Пятый этаж тёмен. Женщины у подъезда уже другие старых не осталось.
Простите, в 45-й кто живёт? Тамара Ильинична?
Да куда ж ей Увезли её, совсем плохо стала. Вроде в село, под Запорожье, в Сосновку. Квартиру её какие-то родственники уже продают.
Холод пустой внутри. Знал я такие схемы: старика переписывают на себя а потом отправляют в глушь.
Где эта Сосновка?
Да тут, километров сорок. Грязно там, но проехать можно.
Ускорил шаг.
Сосновка затерянная деревушка, три улицы, половина пустых домов, все дороги вспучены дождями, жить почти некому.
Нужный дом с покосившимся забором, на верёвке тряпки сохнут.
Пинаю калитку. Навстречу вышел мужик небритый, в грязной майке, глаза пьяные.
Начальник, не туда попал? Кого надо?
Тамара Ильинична?
Нет тут никого, уходи.
Я не слушал просто взял за грудки и отодвинул. В доме вонь, грязь, бутылки.
В соседней комнате на железной кровати она. Седая, иссохшая, глаза мутные.
Кто? Еле слышно.
Это я, Васька. Краны чинил.
Она долго смотрела. Потом слёзы на глазах.
Васька Вернулся Большой стал.
Благодаря вам.
Завернул её в одеяло, поднял на руки. От неё пахло бедой и лекарствами, а где-то знакомым хозяйственным мылом.
Куда везёшь? спросила испуганно.
Домой. В свой дом. Там тепло.
Эй, ты куда её забрал? Она мне дом оставила! Документы давай! гаркнул мужик на дворе.
Я спокойно посмотрел так, что у него слова кончились.
Расскажешь своим юристам и полиции, как ты тут ухаживал за ней. Если обман ответишь по закону. Понял?
Тот сбавил спесь.
Дальше больница, суды, бумаги. Полгода таскался по чиновникам, пока не доказали, что договор был не действителен. Квартиру вернули.
Но Тамаре Ильиничне она уже не нужна была.
Я построил дом крепкий, деревянный, рядом с Харьковом. Не хоромы, но дом настоящий, с русской печкой и большими окнами.
Самую светлую комнату отвёл Тамаре Ильиничне. Лучшие врачи и няня. Она стала как прежде: щеки зарумянились, характер вернулся, только память путалась.
Это дом или сарай? У тебя опять пыль в углу!
Я только улыбался.
Потом в доме появился Лёша худющий детдомовец, восемнадцать лет, на стройке прижился, золото в руках. Уже через пару дней командовала им Тамара Ильинична, учила держать рубанок, хлопала по рукам линейкой.
Потом взял Катю, двенадцать, с хромотой, из пьющей семьи. У меня теперь не дом семья. Не напоказ по-настоящему. Семья тех, кому некуда идти.
Вечерами сижу на крыльце, смотрю, как в гостиной Лёша слушает, как Катя читает вслух, а Тамара Ильинична строит всех.
Василий! Что встал? Шкаф двигай!
Иду!
Я иду и впервые за сорок лет понимаю: я не лишний.
Ну, Лёша, что скажешь, как тут?
Он смотрит на небо:
Хорошо здесь. Только странно Зачем я вам? Я ж никто.
Я сажусь рядом. Протягиваю яблоко:
Мне когда-то сказали: «Просто кошки родятся». Значит, ничего просто так не бывает. Все мы не просто так здесь.
Вечереет. В окне горит свет Тамара Ильинична опять книжку читает, не слушая врачей.
Спи, Лёша. Завтра работы много.
Доброй ночи.
Слышу сверчков, ветры, тишину. Спасти всех не смогу. Но этих спас. И себя спас. И этого пока достаточно.
А утром снова в путь. Как когда-то учила она.
