Больше не супруга
Толь, а Толь! Давление замерял? Таблетку выпил? Валя выглянула из кухни, вытирая руки о фартук.
Господи, Валя, ну перестань с этим своим давлением! буркнул он, не отрываясь от телефона. Через час встреча, ты мою синюю рубашку погладила? Ту, хлопковую?
Так я тебе вчера сразу три погладила. Эту ты сам сказал в химчистку нести, там ведь пятно
Вечно ты всё не так поймёшь! Ладно, любую дай уже. И чай покрепче сделай, а то твой ромашковый ни в какие ворота.
Плечи у Вали напряглись, но она промолчала и пошла на кухню.
За окном царствовал унылый ноябрь. На девятиэтажке напротив одинаковые тёмные окна, только в паре мест скромно светились лампы. Валентина Сергеевна Кошелева, пятьдесят шесть лет, стояла у плиты и наблюдала, как закипает вода в потрёпанном чайнике эмаль на носике давно отбита. Собиралась поменять ещё весной. Не поменяла некогда было.
Чай подсыпала по-крупному, как Толя любит. Без запахов, без трав. Достала блюдце с бутербродами: хлебушек с маслом и сыром, корочки обрезаны у него же желудок «шалит». Помидор нарезала свеженький, хотя ноябрьские напоминают картон, но витамины, всё-таки. Всё сложила на поднос и понесла супругу.
Анатолий Петрович Кошелев, пятьдесят восемь лет, устроился в кресле и листал телефон. Недавно стал начальником отдела вот уже три месяца как. До этого двадцать лет просто был инженер, ничего такого. Потом Семёнов ушёл, кто-то должен был занять место, и Толю, как самого старого, поставили. Начальственная лычка принесла зарплатную надбавку в двенадцать тысяч гривен, отдельный кабинет и, кажется, новый взгляд на себя. И на всех вокруг.
Поставь сюда, не глядя велел он, указывая на журнальный столик.
Валя поставила поднос. Помолчала секунду.
Толь, давай, правда, таблетку примешь? Ты же вчера сам говорил голова
Вчера да! Сегодня нет! Всё, Валя, дай мне спокойно подготовиться. Иди уже.
Вышла. В коридоре постояла у вешалки, глядя в никуда: его пальто, её куртка, зонтик, торчащий рожком. Потом взяла тряпку, ушла протирать подоконник на кухне иначе нервов не хватит.
Так шло последние недели три, как Толя ездил на корпоративный семинар в Киевскую область и вернулся совершенно другим: подтянутый, с новой стрижкой и выражением лица, как у директора банка. Валя поначалу обрадовалась зашевелился мужик. А потом стало понятно: что-то не то.
Он теперь ворчал на еду. Раньше ел, что и когда дадут, молча, а теперь то борщ «пересолен», то котлеты «сухие», то гречка с тушёнкой вообще «студенческая еда», не начальственная. Она переспрашивала не ослышалась ли? А он глазом не ведёт:
Валя, ну надо же уж готовить прилично! Запечённая рыба, приличные салаты, не оливье на Новый год.
Она и рыбу, и салаты. А он ест молча. Наутро возвращается хмурый. Сообщает про Игоря Викторовича с семинара. У него, говорит, жена не работает дом как музей и сама «человек».
Валя могла бы возразить: что сама не работает уже четыре года, после сокращения в бухгалтерии; что встаёт в шесть, ведёт хозяйство, тащит рецепты у врачей, сидит в аптечных очередях, таскает его зимнюю резину на шиномонтаж и обратно. Но молчит так привычней.
А два дня назад случилось то, из-за чего молчать стало невозможно.
Толя заявился ближе к восьми вечера. Валя как раз снимала с плиты куриный суп нежирный, на втором бульоне, под диету. Два часа варила. В кухне запах укропа и морковки.
Чего так долго? выглянула Валя из кухни.
Задержался, буркнул, скинув ботинки во входе.
Суп готов, иди ужинать.
Он зашёл, глянул в кастрюлю, скривился:
Опять куриный.
Толь, тебе же доктор
Я взрослый. Просто надоело уже дома как в санатории.
Она разлила суп, нарезала хлеб. Поел встал, даже посуду не унёс. Валя за ним посуду намыла, плиту вытерла, хлебные крошки со стола смахнула. Потом зашла в комнату сообщить, что компот есть.
Он телефон в руках, на экране что-то розовое, она не рассмотрела. Телефон он тут же вниз.
Толь, компот будешь?
Он долго на неё смотрел. Как будто что-то взвешивал.
Нет. И через паузу: Валь, ты себя видела?
Секунду она не поняла.
Что?
Я говорю, ты на себя посмотри. Когда в парикмахерской была? Волосы как пакля, халат клетчатый как старушка из деревни.
В кухне капал кран. За стенкой жужжал чьих-то телевизор.
Толя, тихонько сказала она.
Что Толя? Я же правду говорю! Мне теперь на работе надо людям показываться жена должна человеком выглядеть, не так ли
Людям показываться? медленно переспросила она. Кого ты за три месяца домой позвал?
Стыдно, вот почему! У Корниенко жена загляденье, модная, ухоженная. А ты Пополнела, халат, волосы даже не крашены
Анатолий. Полное имя звучало непривычно. Нам обоим уже за пятьдесят.
Тем более! Вот потому и надо за собой следить! Я вот в спортзал хожу, а ты целыми днями дома сидишь и
Дома снова ровно, сама удивилась, как спокойно. Поняла тебя, Толя. Всё поняла.
Вышла, прикрыла дверь. Пошла на кухню, убрала хлеб, выключила свет над плитой. Внутри что-то не лопнуло, а сместилось, словно мебель в комнате сначала непривычно, потом понимаешь: уже много лет пора было.
Ночью не спалось. Лежала, глядя в потолок, слушала, как он сопит. В голове крутилось: больше десяти лет она живёт как обслуживающий персонал готовит, стирает, таскает рецепты и таблетки, мотается по аптекам и врачам, сама возит его на такси, с тех пор как машину продали ему за рулём тяжко стало. Всё фиксирует: «Энап», «Розувастатин», весной ещё суставам добавился дорогущий препарат. Где заканчивается в блокнотик, в аптеку заранее, чтобы лечения не прерывал.
И вот она уже «стыдоба», а Корниенко жена лучше.
Валя лежала и думала. К часу ночи пришла простая мысль хватит.
Не уйти, не развестись, не поскандалить. Просто прекратить делать то, что никто не ценит и не замечает. Прекратить быть краном для воды включили, налил, выключили. Пусть теперь сам.
Утром по расписанию, шесть утра. Заварила себе ромашковый чай пусть ворчит, его чай теперь его забота. Села за стол, достала телефон. Записалась в салон красоты у метро, стрижка там уходит в тысячу гривен раньше пожалела бы. На среду. Потом открыла страничку бесплатных занятий скандинавской ходьбой вторник-четверг, утро, в соседнем парке. Записала.
В семь Толя выполз на кухню. На столе его кружка. Всё остальное в холодильнике. Пусть берёт.
А завтрак? удивился, окинув взглядом пространство.
Всё нужное в холодильнике, не отрывая глаз от телефона, ответила Валя.
Помолчал. Сам налил чай, нарезал хлеб. Поел, стоя у холодильника. Ушёл уже ничего не говоря.
Она посмотрела вслед дверям и почувствовала лёгкую радость.
В среду в салон. Молоденькая парикмахер с выбритым виском и шелком серёжек удивлённо глянула:
Давно не красились?
Третий год, призналась Валя. Всё времени не было.
Давайте освежим, мелирование, форму придадим.
Два с половиной часа в кресле, как у врача. Вышла не молодая, но живая, своя. 1800 гривен за стрижку отдала. В магазине купила себе крем для зрелой кожи за 400 раньше бы пожалела. Но вспомнила Корниенко жену и купила.
Дома Толя на волосы покосился промолчал. Она тоже ничего не ждала.
Неделя спустя таблетки у мужа кончились. Раньше следила: досчитала и в аптеку шла. Сейчас увидела пустую пачку на тумбочке и оставила.
Толя вечером:
Валь! Таблетки где?!
Кончились, отозвалась с кухни.
Ну так купи!
Ты взрослый, Толь. Сам сходишь.
Молчание долгое.
Я работаю
У меня и свои дела есть.
А дела действительно нашлись: скандинавская ходьба, там завела знакомство с Ниной (вечно смеётся) и Раисой (с тремя внуками). Прогулки, разговоры, воздух и ведь хорошо, а раньше и подумать не могла.
Таблетки Толя купил сам и разложил на тумбочке с видом героя-подвижника. Слова ни от неё, ни от него.
Почти в те же дни Валя позвонила Зинке подруге из бухгалтерии.
Зин, в субботу свободна?
А что?
Да просто пойдём в кино или в кафе.
Валь, тебя что, крючком тянет? удивилась Зина: уж сколько лет вместе не гуляли.
Всё отлично, успокоила Валя.
В субботу встретились у метро. Зина ахнула увидев волосы и новую Валю:
Кто бы мог подумать! Как тебе идёт!
Посидели в кафе кофе, кусочек торта, снег за окном. Вдруг Валя говорит: и про Толино повышение, и про начальственный гонор, и про Корниенко жену, и «стыдно», и все-все обиды.
Что решила?
Ничего не решила, Валя чесно: Я просто перестала делать то, что не ценится. Не назло, а незачем.
Зина поразмыслила, покрутила ложку в латте.
Ты правильно, Валюша, всё делаешь.
Не уверена, но иначе не могу.
Ещё поболтали, ещё кофе выпили. Договорились встретиться снова.
Возвращаясь домой, Валя с удивлением поняла, что не делала ничего подобного шесть лет. Всё спешила, всё Толя
Дома грязная кружка, тарелка от яичницы. Раньше бы сразу убрала. Теперь пусть стоит.
Где была? не оборачиваясь от телевизора, спросил Толя.
С Зиной встречалась.
Долго.
Ага.
Валя умылась, нанесла купленный крем, уставилась в зеркало. Лицо немолодое, но свежее, глаза живые. Волосы да, идут. Женщина за пятьдесят. И это нормально.
Декабрь морозы. Купила себе кожаные сапоги чисто для себя, четыре с половиной тысячи. Первую зиму не жалеет о выборе.
Дома менялось что-то тонкое. Готовила теперь не отдельную диету для него, а то, что хочется самой: борщи жирные, жаркое, иногда пельмени из пачки. Паровые котлеты ушли с концами. Молча принимал. Ешь, что есть.
Рубашки стирались с остальным бельём, без жакейских церемоний.
Он, конечно, замечал. Иногда буркнет:
Опять пельмени?
Опять, равнодушно.
Готовить перестала?
Почему? Вчера суп был, на выходных жаркое.
Он недоволен, но спорить не с чем. Не скажешь прямо: «Почему ты больше не крутишься возле меня?»
Валя же на ходьбу, на курс по акварели в библиотеке каждую среду. Не мечтала раньше рисовать, просто почему бы и нет: два часа с кистью и голова чистая.
В декабре Толя задерживаться стал, приходит после девяти, после десяти. Однажды почти в полночь. Валя не спрашивает, уснула и ладно.
Что появился кто-то «ещё», догадалась не по телефону, а по духам: пришёл, а от него несёт чужой сладковатой дамской парфюмерией.
Странно боли нет. Было лишь облегчение: если уйдёт, это его дело, её вины тут нет.
Никому ничего не сказала и спала спокойно.
Три недели шло по-новому: он ходил где-то, из ванной кто-то «Леночка» ему звонила. Валя всё понимала, боли ноль, только спокойное освобождение.
За те недели она дожила до мысли: тридцать два года вместе, вырастили сына Мишу, тот в Днепре с женой и двумя детьми. А Толя когда-то, в молодости, был совсем другим весёлым, лёгким. Когда стал ворчуном, даже не вспомнить. Как вода незаметно заливает подвал.
А себя Валя за эти годы забыла напрочь не только снаружи, но внутри: музыка, книги, куда бы поехала ничего не знает, годы заглушили всё борщом и таблетками.
Акварельные занятия неожиданно оказались важными. Преподавательница, Наталья Борисовна, сказала однажды тихо «У вас чувство цвета отличное!» Для Вали это странно много от чужой женщины за всю жизнь.
В январе Леночка, что ли, исчезла. Это стало ясно по лицу мужа и потому, что из ванной больше никто не звонил, и вообще он как будто скуксился.
Она по-прежнему варила ему суп, он ел, молчал. Однажды сел рядом на кухне и выдавил:
Сегодня холодно.
Да, минус двенадцать было, кивнула Валя.
Он замолчал и ушёл. Вот и весь разговор.
Потом ей Серёга Павлюченко позвонил, спросил:
Слышал, Толян твой с какой-то барышней? Только быстро его бросила, ха-ха.
Да, что-то слышалось, ответила Валя и невозмутимо перешла на разговор о даче.
Что произошло додумала сама. Молодая думала: теперь у неё будет солидный «руководитель» с ресторанами и подарками, а получила мужика под шестьдесят, с давлением, который любит, чтобы штаны гладила да чай крутой заваривала. Да и к здоровью тому целый список требований. Надолго вряд ли хватит.
Жалости к нему не было. Боль, как зубная, отступила не радость, а просто легко жить без боли.
В феврале у мужа пошатнулось здоровье: таблетки пьёт как попало, а раньше следила Валя. В пачке каша, вчера забыл, сегодня две выпил сразу. Она ни слова. Доктор ведь объяснил лично.
Давление растёт, лицо бледнейшее, по ночам встаёт, голову кружит. Однажды просит:
Запишешь ко врачу?
Сам запишись, телефон в полисе, инструкция там же.
Он на неё уставился а Валя спокойно пьёт чай.
Я не помню, как…
Ты же начальник отдела. Должен разбираться!
В итоге сам справился, принёс бумажку:
Купишь?
Я завтра мимо аптеки буду деньги давай.
Он опешил, но дал. Купила, принесла, расписку не составляла сам разберётся.
Март оттепель. Валя гуляла всё чаще, взяла себе весеннюю курточку светлую, с поясом, надела вроде достойно.
В марте Миша с Ирой приехали на несколько дней. Миша рослый, сорокалетний, на папу в молодости похож, характер мягче. Привезли мёд и конфеты.
Валя накрыла стол богато, Толя тихий, говорит мало. Миша удивлённо:
Мам, ты рисовать стала?
Учусь акварели. В библиотеке.
Во даёшь! А покажешь?
Валя показала листки яблоко, ваза, вид из окна. Миша восхитился, Ира похвалила.
Мам, ты помолодела!
Просто сходила к парикмахеру, хмыкнула Валя.
Миша чувствовал, что с отцом неладно, но не спрашивал вслух. На следующий день, пока Ира ушла по магазинам, подошёл на кухне:
Мам, у вас всё в порядке?
Конечно.
Папа какой-то не такой. Болен?
Давление. Сам теперь заботится, взрослый.
Не ссорились?
Нет, спокойно. Просто оба уже другие.
Похоже, он поверил: у Вали и правда всё хорошо.
Гости уехали. Квартира снова тиха. Толя смотрел телевизор.
Поздно вечером он разминал в руке стакан у окна:
Миша хорошо выглядит
Да, кивнула Валя.
И дети
И дети.
Всё.
Апрель у Толи гипертонический криз. Не скорую, но встал утром шатает, красное лицо, пот. Позвал Валю.
Плохо мне
По инструкции Толя на диване, таблетка «каприлайла», валяться и не вставать, давление через полчаса.
А ты куда?
Я на кухне.
Чайник поставила, из комнаты слышно, как он шуршит с таблетками. Через час лучше: давление упало.
Полежи, никуда не ходи. На работу позвони скажи, болен.
Он остался, она принесла чаю, сухарей. Не потому что он просил просто по-человечески. Ему плохо.
Вдруг он, после долгого молчания:
Валя я себя вёл, наверное, по-дурацки в последнее время.
Валя присела на край кровати.
Да, Толь. Очень по-дурацки.
Он смотрел в потолок:
Повышение это В голову ударило, вот и дурак. Думал, теперь всё иначе будет, как у людей.
Интересно, что у тебя даже вышло целый начальник.
Он замолчал и только вздохнул.
Она ушла на кухню. Не было ни слёз, ни решений. Просто сказал по-дурацки и она согласилась.
Май. Прогулки, скандинавская ходьба, акварель. Нина позвала в театр, Валя пошла впервые за десять лет. Покупка сока в буфете уже была счастьем само по себе.
Пятьдесят шесть лет и это не конец, а перемена.
С Толей режим параллельного существования: еда без диет, бытовой разговор, книги, телевизор. Спокойно но теперь, наконец, Валя не чувствовала себя рабыней.
Однажды попросил помочь с интернет-аптекой:
Я не умею
Там всё просто, сама разберёшься.
Повозился, позвал Валя объяснила. Заказал сам. Ведь это и есть поддержка: не делать за другого.
Лето жаркое. Платье новое, летнее, с цветами. Надела и понравилась сама себе. Не как «деревенская бабка», а просто женщина.
Про развод иногда думала. Не отмахивалась, но и не спешила. Захотелось сперва разобраться кто она сегодня, без рубашек, таблеток и чужих капризов.
Летний визит к Мише в Днепр две недели свободы. Внуки, заботы, но другие тёплые, лёгкие. Вернулась помолодевшая. Толя встретил в прихожей. Помог донести сумку. Всё.
Август стоял душный. В спальне вентилятор, на рынке свежий арбуз. Съела половину сама, остальное мужу. Он впервые за долгое время поблагодарил за еду. Прогресс!
В сентябре похолодало. Однажды вечером Толя пришёл домой серый, еле идёт.
Валь, мне плохо.
Где?
Давление, голова, грудь давит.
Измерила страшные цифры. Сто девяносто на сто пятнадцать.
Толя, надо скорую.
Да ну, может, ещё таблетку глотну
Нет, тут таблетки не помогут. Звони в скорую.
Ну ты позвони
Валя замерла с тонометром. Перед ней не муж человек, которому реально плохо, страшно и больно. Жалость к нему настоящая, но и память: сколько месяцев он смотрел сквозь неё.
Понимала: помогать не значит быть слугой.
Толя. Телефон у тебя есть. Скорая 103, адрес знаешь, расскажешь сам.
Он опешил:
Что?
Просто позвони. Я сказала, что делать. Дальше сам.
Ты ведь мне не поможешь?
Я уже помогла: давление замерила, объяснила. Дальше ты взрослый человек.
Вышла из кухни, прикрыла дверь. Через некоторое время услышала из кухни дрожащий голос:
Алло, скорая адрес
Взяла ромашковый чай, прошла мимо него к окну; он говорит с диспетчером и косится на неё. Она стоит, смотрит во двор.
Там темно, фонарь над подъездом отблёскивает в лужах, листья похожи на мокрое золото.
Едут, объявил он.
Хорошо, сказала она.
Может, поедешь со мной в больницу?..
Обернулась. В голосе жалость неподдельная, но и осознанная: «Нет, Толь. Врачи приедут, разберутся. Это их работа».
Взяла чай, ушла в комнату, прикрыла за собой дверь. Через двадцать минут скорая шаги, чужие вопросы, документы.
Жена дома?
Есть, но она не поедет.
Понятно. Ну, собирайтесь, поедем.
Дверь хлопнула, лифт уехал. В доме снова настала тишина.
