Однажды во сне мне почудилось необычное: будто я стою в кухне хрущёвки, по потолку плывёт весёлый дождик из укропа, а за окном, где-то далеко, круглый пряник катается по проспекту Мира в Москве, скользя между сгущённых туч.
В этом сне телефон мужа, Сергея Петровича, оживает и начинает смеяться звонок такой громкий, что на всю кухню разносится голос Ларисы Анатольевны, его бывшей жены. Её голос звенит, как чайник, только что вскипевший:
Серёжа, ну какие у вас дела? Катя рвётся в Сочи: у неё путёвка горит сто лет на Чёрном море не была! А я, понимаешь, спину на даче сорвала: с граблями воевала, теперь скрутило, не разогнуться… А ты родной дед! Помоги с Павликом и Дениской, пусть хоть мальчишки тебя увидят. Ну, совесть у тебя есть, а, или твоя новая пассия все решает теперь?
Плитка булькает. Я Елена Сергеевна стою у плиты, помешиваю тушёную свёклу с морковью и картошкой, и слышу каждое слово, будто они выцарапаны на стекле. Сергей Петрович, виновато прижав телефон к щеке, кромсает бородинский хлеб такими ломтиками, что только во сне их можно было бы назвать красивыми.
Лариса, мы с Леной на дачу собирались, розы укрывать… лепечет мой муж.
Розы? Какие розы? голос на том конце линии перебивает его, как мётла веники. Дача подождёт, музей тем более! Внуки важнее всего!
Что-то плавно, как медуза в аквариуме, начинает менять пространство в комнате: кот Бориска вдруг становится пятнистой тенью и замирает. Даже часы перестают тикать. Всё замедляется.
Я гляжу на Сергея и вижу, как в глазах у него проскакивает детская обида (он вдруг малеет прямо на глазах и становится почти как школьник в рубашке с синим галстуком).
Леночка, извини, ну сама видишь Лариса непреклонна, Катя влетает, бабушка Лариса якобы больна… Внуки, понимаешь…
Серёжа, твои внучата, а не мои, говорю медленно, как в кино, где субтитры застряли. Тётя я им, не бабушка. Бабушка у них вот с телефоном, и правила у неё свои: суп не такой, еда не та, мультики вредно, но можно, если дедушка позволяет…
Я словно растекаюсь по стене, и мои слова становятся полутонами дождя за окном.
Я сам! Я всё сам! обещает маленький Сергей из этого сна. Я их и в «Парк Горького» поведу, и в кино, только приготовь супчик…
Но я знаю через два часа он растворится на диване под старым советским одеялом, а два близнеца начнут прыгать по тумбочкам, наполняя дом ураганом.
Тут вдруг я, Елена Сергеевна, прислоняюсь к подоконнику под окнами лужи пляшут венским вальсом.
Говорю тихо:
Нет, Серёжа, не в этот раз.
Муж моргает, словно не может понять этого слова. «Нет» для него как белый медведь на Арбате, не бывает!
А как же путёвка Кате, дети куда?
Катя взрослая, муж взрослый, тёща есть, няня за деньги найдётся. Почему всё опять за наш счёт?
Сзади стол вдруг превращается в маленькую сцену театра, а я в зрительный зал.
Ты не обязана! вдруг говорит жёлтая лампа, и я понимаю: сегодня будет иначе.
Я беру свою сумочку, плачу рублю за пирожок во сне, и ухожу гулять по скользкой Москве под моросящим дождём.
А в это время звонок в дверь длинный, как хрустальная нота. Сергей открывает, а там Катя, взлохмаченная, суёт двух близнецов, спортивную сумку и планшет в руки, машет таксисту, исчезает.
Близнецы хлоп по полу, прыг на кресло, по ковру крик:
Бабуля, где мультики?
А следом за ними Лариса Анатольевна. Яркая, как коробка конфет: в фиолетовом плаще, с золотой цепью, спина «болит» лишь словесно.
Она смотрит на меня сквозь очки-окна в будущее:
Ты надеюсь запомнила: мальчикам жареного нельзя, у Павлика аллергия на мандарины свежий суп варить, не пускать к телевизору больше, чем на час…
Дом поет уже не мою песню. Я вставляю заколку, тянусь за зонт.
Сегодня я в театр иду. Может и завтра вернусь. Всё остальное ваши дела.
Лариса аж вспыхивает:
Ты что себе позволяешь? Тут дети, ты обязана!
Я только себе обязана, говорю я, и голос мой становится колючим как мороз. Не просила рожать, не обещала нянчить.
Берёт меня за локоть я резко отстраняюсь рука у неё как ломтик моркови в супе, мягкая, ничего не держит.
Хотите суп варите сами. Я в театр.
Все замерли, даже кот Бориска на одинокий тапок сел за шкаф. Муж смотрит так, будто за окном начался ливень из ёлочных игрушек.
Серёжа, это твой дом, твои внуки, ты решай. Я пошла.
Я выхожу на лестничную клетку, но воздух уже другой он вдруг пахнет свежайшими пионами. Первый раз за много лет я могу просто идти, не думая, кому что должна.
День во сне проходит, как в калейдоскопе: выставка в Третьяковке, кофе на Патриарших, по парку мимо толпы, и всё только для меня. К вечеру, на спектакль, возвращаюсь домой телефон выключен. В прихожей тишина.
Сергей сидит за чайником, смотрит на меня растерянно, но уже не ребёнок, а взрослый поседевшие волосы, руки, сжатые в кулаки.
Лариса забрала детей. Кричала, ругалась, Кате звонила, нянь требовала. Я… Я впервые сказал ей замолчать. Сказал: ещё раз и не дам ни копейки сверху алиментов.
Я вдруг обнимаю его как раньше, когда всё начиналось с пирожков у метро.
Тебя выбрала, не себя предала, говорю я во сне, и даже чай становится сладким без сахара.
На следующее утро никто не звонит. Катя в Турции, мальчишки с ней, Лариса устроила свой карнавал по телефону и успокоилась. А мы с Сергеем на даче кусты обкапываем, шутим, он даже про шубу мне выдумывает, денег не отдаёт никому, кроме меня.
И вдруг мне снится: я снова в той кухне, где дождик капает из укропа, воздух чистый, как после грозы. Мой дом стал мой опять. Границы мои море, в котором я весло снова могу держать.
И иногда, когда закат плывёт над Москвой-рекой, я вспоминаю: главное в этом сне вовремя сказать «нет» и не позволить сделать себя мебелью под чужие сценарии.
Вот такой был сон странный и свободный, как полёт бумажного журавля в открытой форточке старой московской хрущёвки.
