Люди — Счастье рядом

У меня было три серьезные долгие отношения. В каждой я представлял себя будущим отцом. В каждой уходил, когда разговоры о детях становились реальными. Первая женщина уже воспитывала маленького сына, когда мне было 27. Сначала меня это не волновало — я легко вписался в её режим, привык к тревогам и распорядку. Но когда мы решили завести ещё одного ребёнка, ничего не выходило месяцами. Она первой пошла к врачу, оказалось, у неё всё нормально. Потом стала настаивать, чтобы я проверился сам. Я отнекивался — «всё само получится». Но становился всё более раздражённым и неудобным. Мы часто ссорились, и однажды я просто ушёл. Во второй паре детей не было. С самого начала мы оба говорили о семье и детях. Прошли годы, пробовали снова и снова. Каждый отрицательный тест закрывал меня в себе. Она стала плакать чаще, я избегал разговоров на эту тему. Она предложила, чтобы мы вдвоём сходили к специалисту — я сказал, что она драматизирует. Стал задерживаться, терять интерес, чувствовать себя в ловушке. Через четыре года мы расстались. Третья моя женщина уже воспитывала двоих подростков. Сразу сказала: ей достаточно её детей, не обязательно ещё. Но разговор всё равно всплыл, уже я сам его начал — хотел доказать себе, что смогу. И вновь ничего не вышло. Я начал чувствовать себя чужим в её семье. Во всех трёх отношениях было что-то одинаковое. Дело не только в разочаровании. Был страх — оказаться один на один с врачом и узнать, что проблема во мне. Я так и не сделал анализов. Не узнал ничего наверняка. Предпочёл уйти, чем столкнуться с ответом, который не знал, смогу ли пережить. Сегодня мне за сорок. Я вижу бывших с их семьями, с детьми, которые не мои. И иногда думаю: я правда уходил, потому что уставал? Или потому что не хватило мужества остаться и встретиться с тем, что случалось со мной?

В моей жизни было три долгих отношения. В каждой из них я думал, что стану отцом. И в каждой уходил

Люди

Я поех на поезде в другой город, чтобы встретиться с бывшим женихом спустя три месяца после разрыва. Это звучит сумасшедше, знаю. Но тогда я думала не головой, а сердцем — в чемодане был наш обручальный перстень, в телефоне — общие фотографии и глупая надежда, что встреча изменит всё. Я точно знала, где он работает: врач в городской больнице. Приехала одна — с маленьким чемоданом и комом в горле. Села в холле и делала вид, что жду новостей о пациенте. Когда он прошёл по коридору — в белом халате, усталый, спешащий — я чуть не перестала дышать. Подошла, сказала, что нужно поговорить. Он удивился. Мы прошли по коридору, я старалась говорить твёрдо: призналась, что всё ещё люблю его и хочу попробовать спасти отношения. Он даже не колебался — уже принял решение, теперь работает, а мне надо идти дальше. Говорил холодно. Я сдержала слёзы, вернула ему кольцо, быстро попрощалась. Вышла во двор, уселась на бетонную лавку у входа и заплакала — за поездку, за мечты, за отказ, за невзаимную любовь. Не заметила, что на дальней лавке сидел другой врач. Он слушал мои всхлипы минут десять, а потом осторожно подошёл: «Извините, что мешаю, но если вам что-то нужно — я здесь. Вы в порядке?» Я лишь вымолвила: «Нет… мне разбили сердце второй раз… один и тот же человек». Он слушал искренне, спросил, можно ли посидеть рядом. Мы поговорили — очень просто и по-человечески. Он предложил воды, спросил, есть ли у меня, кому позвонить, я рассказала всё: что приехала только ради бывшего жениха, про наши планы, про разрыв. Он не осуждал, был невероятно спокоен. Сказал, что не стоит просить о любви. Что больно сейчас, но нельзя оставаться там навсегда. Не флиртовал — просто поддержал женщину на лавочке у больницы. Потом мы стали переписываться, хотя я хотела поскорее вернуться домой — не брала билет, надеялась на примирение. Он пригласил остаться хотя бы на пару дней, гулять вместе, чтобы я не была одна в номере. Я согласилась. Мы ходили по городу, познакомилась с его друзьями из больницы. Никаких романтических моментов — только разговоры и редкие улыбки, которые помогали забыть боль. Через неделю я уехала домой, думала, что всё закончится. Но мы продолжили общение — долгие сообщения, поздние звонки, голосовые, простые рассказы о жизни. За полгода мы стали ближе. И вот однажды он неожиданно приехал в мой город: написал — «Я здесь. Хочу тебя видеть». Ждал на вокзале. Я приехала — его чемодан, обнимал меня. Сказал прямо: «Я влюблён в тебя. Не хочу больше разговаривать только по телефону. Пришёл посмотреть в глаза и понять, чувствуешь ли ты то же». Я заплакала, но уже не от боли — от страха, волнения, радости. Сказала «да»: я тоже влюбилась, сама того не заметив. С того дня мы официально были вместе. Сегодня ровно три года. Мы обручены. Поженились в августе. Уже раздаём приглашения. Иногда думаю: если бы не поехала в другой город к тому, кто меня отверг — не встретила бы человека, который стал моим мужем. Всё началось с заплаканной лавочки у больницы… а превратилось в самую неожиданную любовную историю моей жизни.

Я вдруг оказалась совсем в другом городе, среди густых берёз и старых кирпичных домов, словно приехала

Люди

Его уволили за то, что он бесплатно починил машину пожилой женщине. Спустя несколько дней он узнал, кем она была на самом деле…

Его уволили за то, что он бесплатно отремонтировал автомобиль пожилой женщины. Через несколько дней он

Люди

029

Я поех в другой город ради встречи с бывшим женихом спустя три месяца после разрыва, с кольцом в сумке и надеждой на примирение, но ушла с разбитым сердцем и слезами на лавочке возле московской больницы, где случайный разговор с доктором изменил всю мою жизнь — из случайной поддержки родилась любовь, а теперь — три года вместе, свадьба и приглашения гостям.

Я поех одна в другой город, чтобы встретиться с бывшим женихом спустя три месяца после разрыва.

Люди

Сорок лет я слышала одну и ту же фразу, и каждый раз она звучала как корона на моей голове. — Моя жена не работает. Она – королева дома. Люди улыбались. Восхищались мной. Иногда даже завидовали. А я… я верила. Верила, что важна. Что ценна. Что моё дело — самое большое на свете. И это действительно была работа. Только никто не называл это работой. Я была поваром, уборщицей, няней, учителем, медсестрой, психологом, водителем, бухгалтером, организатором всего. Работала по 14 часов в день, иногда ещё больше. Не было «выходного дня». Не было «зарплаты». Не было «спасибо» каждый раз, когда хотелось. Было только одно: — Ты дома. Тебе хорошо. Мои дети никогда не ушли в школу в грязной одежде. Муж всегда возвращался домой к горячей пище. В доме был порядок. Моя жизнь была собрана вокруг того, чтобы всем было хорошо. Иногда я смотрела в зеркало и не видела женщину. Видела функцию. Но говорила себе: «Это семья. Это любовь. Это мой выбор». Меня утешало только одно — что всё это «наше». Наш дом. Наши деньги. Наша жизнь. Но истина оказалась другой. Когда муж ушёл к Богу… мой мир рухнул не только от горя. Он рухнул от реальности. Мы плакали. Люди называли его «великим человеком», «добытчиком», «опорой семьи». А потом настал день, когда читали завещание. Я стояла вдовой — с сжатыми руками и болью в груди, ожидая хоть какой-то гарантии, хоть какой-то защиты… после всех лет, что я отдала ему. И тогда я услышала слова, которые сделали меня чужой в собственной жизни. Дом был на его имя. Счёт в банке — на его имя. Всё было на его имя. И «наше» превратилось в «его» за секунды. Мои дети — мои собственные дети — унаследовали то, что я всю жизнь содержала, убирала и сохраняла. А я? Я осталась без права сказать даже одно: «Это и моё». С того дня я начала жить самым унизительным образом — не в бедности, а в зависимости. Мне приходилось спрашивать: — Можно купить лекарства? — Можно купить туфли? — Можно покрасить волосы? Будто я не женщина 70 лет, а девочка, просящая карманные деньги. Иногда я смотрела на список покупок и не понимала… Как возможно, что я работала сорок лет, а мой труд — в нуле? Больно было не только от отсутствия денег. Больно было от обмана. Что я носила корону только из слов, а не из безопасности. Что я была «королевой», но без прав. И тогда я начала задавать вопросы, которые раньше даже не смела себе задать: Где я была в этой «любви»? Где было моё имя? Где было моё будущее? И главное — почему я столько лет считала, что иметь свои деньги — значит не доверять? Теперь я знаю правду. Иметь свой доход, свою карту, свои взносы, своё имущество — не предательство любви. Это уважение к себе. Любовь не должна лишать защиты. Любовь не должна отнимать силы и оставлять тебя просить. Вывод Женщина может отдать свою жизнь дому… но в доме должно быть место и для неё — не только на кухне, но и в правах, безопасности и деньгах. Домашний труд достоин уважения. Но зависимость — это ловушка. ???? Вопрос к тебе: Знаешь ли ты женщину, которая была «королевой дома», а в итоге осталась без прав и будущего?

Сорок лет я слышала одно и то же выражение, и каждый раз оно звучало на моей голове как корона.

Люди

031

И до сих пор иногда просыпаюсь среди ночи и спрашиваю себя, когда мой отец успел лишить нас всего. Мне было 15, когда это случилось. Мы жили в маленьком, но уютном доме – с мебелью, холодильник был полон в дни, когда мама ходила в магазин, а счета почти всегда были оплачены вовремя. Я училась в 10 классе, и единственная моя забота была — как сдавать математику и накопить на кроссовки, которые очень хотела. Всё начало меняться, когда папа стал приходить всё позже; входил, не здороваясь, бросал ключи на стол и уходил в комнату с телефоном в руке. Мама говорила ему: «Ты опять опоздал? Думаешь, этот дом сам себя содержать будет?» А он сухо отвечал: «Оставь меня, я устал». Я слушала их из своей комнаты, с наушниками, делая вид, что ничего не происходит. Однажды я увидела его в нашем дворе, он тихо смеялся по телефону и говорил что-то вроде: «Почти готово» и «Не волнуйся, я всё устрою». Когда он заметил меня — сразу же отключил телефон. Я почувствовала что-то нехорошее, но промолчала. В пятницу, когда он ушёл, я пришла из школы и увидела распахнутый чемодан на кровати. Мама стояла у дверей спальни с красными от слёз глазами. Я спросила: «Куда он уходит?» Он даже не посмотрел на меня: «Меня не будет какое-то время». Мама закричала: «На какое-то время с кем? Скажи правду!» Тогда он резко сказал: «Я уезжаю к другой женщине. Мне надоела эта жизнь!» Я заплакала: «А я? А моя школа? А дом?» Он бросил: «Вы справитесь». Он закрыл чемодан, взял документы из ящика, кошелёк и ушёл, даже не попрощавшись. В тот же вечер мама попыталась снять деньги с карты, но она была заблокирована. На следующий день в банке сказали, что всё на счету — пусто. Отец снял все накопленные деньги, оставил неоплаченными два месяца коммунальных, взял кредит, записав маму поручителем и не сказав ей ни слова. Я помню маму за столом, с калькулятором, рыдающую и повторяющую: «Ни на что не хватает… ни на что…» Я пыталась помогать считать счета, но не понимала и половины происходящего. Через неделю отключили интернет, потом почти отключили свет. Мама стала убирать квартиры, я начала продавать конфеты одноклассникам. Мне было стыдно стоять на перемене с пакетиком шоколадок, но дома не хватало даже на самое необходимое. В один день я открыла холодильник, а там — только кувшин воды и половинка помидора. Я села на кухне и расплакалась. На ужин мы ели просто рис. Мама извинялась, что не может дать мне то, что давала раньше. Гораздо позже я увидела фотографию отца с той женщиной в ресторане — они поднимают бокалы вином. У меня тряслись руки. Я написала: «Папа, мне нужны деньги на школьные материалы». Он ответил: «Не могу содержать две семьи». Это был наш последний разговор. После этого он не звонил и не спрашивал ни о чём — ни закончила ли я школу, ни болею ли я, ни нужно ли мне что-то. Он просто исчез. Сейчас я работаю, сама оплачиваю все счета и помогаю маме, но эта рана всё ещё не зажила. Не только из-за денег, а из-за предательства, холодности, того, как он бросил нас в беде, а сам продолжил жить, словно ничего не было. И всё равно, многие ночи я просыпаюсь с одним и тем же вопросом, застрявшим в горле: Как пережить, когда собственный отец забирает у тебя всё и оставляет учиться выживать, пока ты ещё ребёнок?

И до сих пор я иногда просыпаюсь среди ночи и спрашиваю себя: когда мой папа сумел забрать у нас всё?

Люди

014

Сорок лет я слышала одну и ту же фразу, и каждый раз она звучала как корона на моей голове: — Моя жена не работает. Она — королева дома. Люди улыбались, восхищались мной, иногда даже завидовали. А я… я верила: Верила, что важна. Что ценна. Что то, что я делаю — самая важная работа на свете. И это действительно была работа, только её никто так не называл. Я была и поваром, и уборщицей, и няней, и учительницей, и медсестрой, и психологом, и водителем, и бухгалтером, и организатором всего. Работала по 14 часов, иногда и больше. Не было «выходных», не было «зарплаты», не было «спасибо» каждый раз, когда хотелось. Было только одно: — Ты дома. Ты в порядке. Мои дети всегда ходили в школу в чистой одежде. Муж всегда приходил домой к горячей еде. В доме всегда был порядок. Вся моя жизнь была собрана и подчинена тому, чтобы всем другим было спокойно. Иногда, глядя в зеркало, я не видела женщину — я видела функцию. Но говорила себе: «Это семья. Это любовь. Это мой выбор». Была одна отрада — что всё это «наше»: Наш дом. Наши деньги. Наша жизнь. Но правда оказалась другой. Когда муж ушёл к Богу… Мой мир рухнул не только от горя, но и от реальности. Мы плакали. Люди говорили: «Большой человек», «кормилец», «опора семьи». А потом пришёл день, когда читали завещание. Я стояла вдовой — сжимая руки, с болью в груди, надеясь на хоть какую-то защиту и уверенность… И услышала слова, которые сделали меня чужой в собственной жизни. Дом был оформлен на его имя. Счёт в банке — на его имя. Всё — на его имя. И «наше» за секунды стало «его». Дети — мои дети — унаследовали то, что я берегла, убирала и поддерживала всю жизнь. А я? У меня не осталось права даже сказать: «Это и моё». С того дня я начала жить самым унизительным образом — не в бедности, а в зависимости. Приходилось спрашивать: — Можно ли купить лекарства? — Можно ли купить обувь? — Можно ли покрасить волосы? Будто я не женщина семидесяти лет, а маленькая девочка, которая просит на карманные расходы. Иногда, держа список продуктов, я думала — Как такое возможно… Как могла я работать сорок лет, а мой труд стоит ноль? Боль была не только в том, что я осталась без денег. Боль была в том, что меня обманули. Что моя корона была только словами, а не защитой. Что я была «королевой», но без прав. И тогда я впервые начала задавать себе вопросы: Где была я в этой «любви»? Где было моё имя? Где было моё будущее? И главное — почему я считала, что свои деньги — это отсутствие доверия? Теперь знаю правду. Иметь свой доход, свой счёт, свои накопления, свою собственность — это не предательство любви. Это уважение к себе. Любовь не должна оставлять тебя без защиты. Любовь не должна отбирать силы, а потом заставлять просить. Урок Женщина может отдать жизнь семье, но в доме должно быть место и для неё — не только на кухне, но и в правах, безопасности, деньгах. Домашний труд — достоин. Но зависимость — это ловушка. ???? Вопрос к тебе: Знаешь ли ты женщину, которая была «королевой дома», а в итоге осталась без прав и без своего будущего?

Сорок лет я слышала одну и ту же фразу как корона, которую мне принесли и водрузили на голову.

Люди

022

И до сих пор иногда просыпаюсь ночью и спрашиваю себя, когда мой отец успел забрать у нас всё. Мне было 15, когда это произошло. Мы жили в небольшом, но уютном доме — мебель была в порядке, холодильник обычно полный после закупок, счета чаще всего оплачены вовремя. Я училась в десятом классе, и моя главная забота была — сдать математику и накопить на кроссовки, которые очень хотелось. Всё изменилось, когда отец стал возвращаться всё позже. Входил, не здоровался, бросал ключи на стол и уходил в комнату с телефоном. Мама говорила: — Опять поздно? Думаешь, этот дом сам себя содержать будет? Он отвечал сухо: — Отстань, я устал. Я слушала их из своей комнаты с наушниками, делая вид, что ничего не происходит. Однажды вечером я увидела, как он говорит по телефону во дворе. Тихо смеялся, произносил: “почти готово» и “не волнуйся, всё сделаю». Когда заметил меня — тут же отключился. Я почувствовала что-то странное, но промолчала. В пятницу, когда он ушёл, я пришла из школы и увидела у него на кровати открытый чемодан. Мама стояла в дверях спальни с красными глазами. Я спросила: — Куда он собрался? Он даже не посмотрел на меня: — Меня не будет какое-то время. Мама закричала: — С кем «какое-то время»? Скажи правду! Тут он сорвался: — Я ухожу к другой женщине. Мне надоел такой образ жизни! Я расплакалась: — А как же я? А школа? А дом? Он только бросил: — Справитесь. Закрыл чемодан, взял документы из ящика, кошелёк — и ушёл, не попрощавшись. В тот же вечер мама попыталась снять деньги в банкомате, но карту заблокировали. На следующий день ей сказали в банке, что счёт пуст. Он снял всё, что они копили. И ещё оказалось, что два месяца счета за квартиру не платил и оформил кредит, записав маму поручителем. Я помню, как мама сидела за столом, пересчитывала бумаги на старом калькуляторе и плакала: — Ни на что не хватает… вообще ни на что… Я пыталась помочь ей с квитанциями, но и половины не понимала из происходящего. Через неделю отключили интернет, а потом чуть не выключили свет. Мама пошла работать — уборка квартир. Я начала продавать конфеты в школе. Стыдно было, но дома не хватало даже самого необходимого. Однажды открыла холодильник — только кувшин с водой и половинка помидора. Села на кухне и заплакала. В тот вечер ужин — просто белый рис. Мама извинялась, что не может дать мне то, что давала раньше. Гораздо позже я увидела фото отца в “ВКонтакте”: он с той женщиной в ресторане, поднимают бокалы вина. У меня дрожали руки. Я написала: “Папа, мне нужны деньги на школьные материалы.” Он ответил: “Я не могу обеспечивать две семьи.” Это был наш последний разговор. После этого он не звонил, не спрашивал, закончила ли я школу, болею ли, нужна ли помощь. Просто исчез. Сегодня я работаю, всё оплачиваю сама и помогаю маме. Но эта рана до сих пор открыта. Дело вовсе не только в деньгах, а в предательстве, в холодности, в том, как он оставил нас утопать и просто пошёл дальше, будто ничего не было. И всё равно в многие ночи я просыпаюсь с тем же вопросом, застрявшим в груди: Как пережить то, что родной отец забрал всё и бросил тебя учиться выживать, когда ты ещё ребёнок?

И сейчас иногда просыпаюсь ночью и задаю себе тот же вопрос: как мой отец смог забрать у нас всё?

Люди

026

Я долго молчала — не потому, что мне нечего было сказать, а потому что верила: если буду терпеть и хранить спокойствие, смогу сохранить мир в семье. Моя невестка недолюбливала меня с первого дня — сначала это были «шутки», потом привычка, а затем ежедневное унижение. Когда они поженились, я отдала им свою комнату, помогла с мебелью, сделала всё, что делает мать — надеялась, что молодые притрутся, а я буду незаметной. Но она не хотела, чтобы я была «в стороне». Она хотела, чтобы меня не было вовсе. Каждая моя попытка помочь встречала презрение: «Не трогайте, у вас всё не так», «Оставьте, я сама сделаю нормально», «Вы когда-нибудь научитесь?» Я кивала, молчала и улыбалась, когда хотелось плакать. Самое тяжёлое — не то, что она меня унижала, а то, что мой сын молчал — делал вид, будто не слышит, иногда только пожимал плечами, а потом говорил: «Мама, не обращай внимания, она такая… не бери в голову». Но как «не брать в голову», если в родном доме чувствуешь себя чужой? Порой я считала минуты, когда они уходили, чтобы остаться одной — просто дышать, не слышать её голос. Я стала почти не разговаривать. Однажды приготовила простую домашнюю супу — то, что всегда готовлю для любимых. Она зашла, открыла кастрюлю, понюхала, рассмеялась: «Это снова ваши деревенские штучки? Спасибо…» А потом добавила то, что до сих пор звучит у меня в ушах: «Честно, если бы вас не было, всем бы жилось легче». Сын всё слышал. Видела, как напряглась его челюсть, но снова промолчал. Я отвернулась, чтобы не видно было слёз. И вдруг она сказала громко: «Вы только всем мешаете! И мне, и ему!» Не знаю почему, но в этот раз что-то сломалось — может, не во мне, а в нём. Сын встал, сказал ровно: «Хватит». Она замерла: «Что «хватит»? Я только правду говорю». А он впервые твёрдо ответил: «Правда в том, что ты унижаешь мою маму в её доме, который она для нас сохраняет, своими руками, которыми меня вырастила». Она попыталась перебить, но он не дал: «Я слишком долго молчал, думая, что так я — мужчина и храню спокойствие. Но я просто позволял происходить гадости. И этому конец». Она побледнела: «Ты выбираешь её, а не меня?!» А он сказал самую важную фразу: «Я выбираю уважение. Если ты не можешь этого дать — значит, тебе не здесь место». Повисла тяжёлая тишина. Она ушла в их комнату, хлопнув дверью, но теперь было неважно. Сын подошёл ко мне, его глаза были мокрыми: «Мама, прости, что оставлял тебя одну». Я не смогла сразу ответить, залились слёзы, но теперь — от облегчения. Потому что наконец-то меня увидели. Не «обузой», не «старой женщиной», а матерью. Человеком. Да, я долго молчала — но однажды за меня заговорил сын. И тогда я поняла: иногда молчание хранит не мир, а чужую жестокость. А как вы думаете — должна ли мать терпеть унижение ради «мира в семье», или молчание лишь делает боль глубже?

Я долго молчал. Не потому, что мне нечего было сказать, а потому что верил: если терпеть и не реагировать

Люди

022

Мне 66 лет, и с начала января я живу вместе с 15-летней девушкой, которая мне не дочь. Она — дочь моей соседки, ушедшей на тот свет за несколько дней до Нового года. До этого они вдвоём снимали маленькую однокомнатную квартиру в трёх домах от моего, где было только самое необходимое: одно спальное место, самодельная кухня, стол, одновременно служивший для еды, учёбы и работы. О роскоши речи не было. Мама девочки долгие годы тяжело болела, но исправно работала: я продавала продукцию по каталогу и развозила заказы, а если не хватало средств — она устраивала ларёк у подъезда, торговала пирожками с творогом, овсяным завтраком и соками. Девочка после школы ей помогала — готовила, обслуживала, убирала. Вечерами они уставшие подсчитывали мелкие монеты, чтобы хватило на завтра. Женщина была горда и трудолюбива, помощи не просила, а я иногда осторожно приносила им еду, чтобы не задеть её самолюбие. Гостей в их доме никогда не бывало, родственники не появлялись. Женщина не рассказывала ни о братьях, ни о сестрах, ни о родителях. Девочка выросла одной, научилась с малых лет помогать, не просить, и довольствоваться малым. Теперь, оглядываясь назад, думаю, может, стоило бы настоять на помощи, но я уважала ту границу, которую она поставила. Мама ушла внезапно: один день была на работе, а через несколько дней всё изменилось. Не было долгого прощания, не пришли родственники. Девочка осталась одна в квартире с арендной платой, счетами и школой, которая скоро начиналась. Я помню её растерянное лицо: шагала туда-сюда, не знала, что делать, боялась оказаться на улице, не знала, появится ли кто-нибудь, чтобы её забрать, или отправят в неизвестность. Тогда я решила взять её к себе. Без собраний и лишних слов просто сказала, что она может остаться у меня. Она собрала свои вещи — немногое, что было — и пришла. Мы закрыли квартиру, поговорили с хозяином, он вошёл в положение. Теперь она живёт со мной. Не обуза и не человек, которому нужно во всём помогать. Мы поделили обязанности: я готовлю еду и организую быт, она помогает с уборкой — моет посуду, убирает свою кровать, подметает и наводит порядок в общих зонах. Всё делим, нет ни криков, ни приказов — обо всём договариваемся. Я оплачиваю её расходы: одежду, тетради и школьную канцелярию, каждодневные перекусы. Школа — в двух шагах от дома. С её приездом мои финансы стали сложнее, но это меня не тяготит — лучше так, чем знать, что она живёт одна, без поддержки и в такой же неуверенности, какая была рядом с больной матерью. У неё никого нет, как и у меня нет детей, чтобы жить вместе. Я считаю, любой на моём месте поступил бы так же. Что вы думаете о моей истории?

Сейчас мне уже 66 лет, а с самого начала января я живу вместе с одной пятнадцатилетней девочкой, которая