Прошло почти три месяца с тех пор, как я уехал в командировку и вот я неожиданно оказался дома намного раньше срока. Я и представить не мог, что увижу свою дочку Машу в таком состоянии.
Было примерно 15:07, тихий вторник, когда я, Артём Сергеевич Волков, осторожно отворил заднюю дверь нашего дома в старом районе Киева. Я специально не заходил с парадного крыльца хотел сделать сюрприз. Такие неожиданности всегда заставляли Марию радостно смеяться: выбегала навстречу, прыгала мне на руки, обнимала со всей силой. Я так ждал этого обычного счастья после долгих месяцев разлуки.
Все последние месяцы я жил и работал во Львове отвечал за крупный строительный проект жилого комплекса. По договору я должен был вернуться минимум через три месяца, но обстоятельства изменились стройку приостановили, и я, никого не предупредив, купил билет на поезд и вернулся домой на две недели раньше срока.
Так хотелось увидеть, как Маша обрадуется
Но вместо ее веселого визга я услышал хриплый, почти испуганный голосок:
Папа Ты так рано Тебе не стоит видеть меня сейчас. Пожалуйста Не ругай Анну.
Я застыл на месте. Эти слова резанули меня сильнее любого укора. Сумка едва не выскользнула из руки, сердце стучало где-то в горле.
Во дворе на теплом июньском солнце моя восьмилетняя дочь волокла через газон два громадных мешка с мусором. По ней было видно не под силу ей эта ноша. Через каждые пару шагов она останавливалась перевести дух, а потом снова тащила мешки вперед, вцепившись в них двумя руками.
На Маше было светло-голубое платье то самое, что я купил ей на ярмарке перед поездкой. Оно было порвано, изляпано мусорными пятнами. Кеды в грязи. Косички, обычно аккуратно заплетенные, теперь свалялись в спутанные грязные клочья.
Все это был ужасно, но сильнее всего меня поразил не внешний вид, а выражение ее лица не просто усталость ребенка после игры, а что-то тяжелое, будто она давно привыкла к тому, что просить о помощи бессмысленно.
В тот момент все мои рабочие успехи выгодные сделки, новые дома, крупные переводы в гривнах вдруг потеряли всякую ценность.
На балконе второго этажа, раскинувшись на лежаке, сидела Анна Викторовна моя новая жена, с которой мы вместе меньше года. В руке у нее болтался бокал, а в ухе сверкающий телефон. Она, смеясь, увлеченно говорила с кем-то, даже не взглянув вниз на Машу.
Да ну, всё элементарно, громко сказала Анна. Заставила девчонку убираться, а папаша занят своими миллионами ничего и не заметит. Она так боится меня, что даже пикнуть не смеет.
В глазах у меня потемнело от злости. Но я пока спрятался за кустом нужно было всё увидеть до конца.
Маша! окликнула сверху Анна, Я велела тебе управиться час назад! Быстрее!
Извините, Анна Викторовна, прошептала Маша, напрягаясь из последних сил. Мешки очень тяжёлые…
И что? насмешливо ответила та. Я в твоем возрасте гораздо больше делала. Не прикидывайся слабой, работай!
Но… мне всего восемь…
Уже достаточно взрослая, чтобы помогать! Хватит ныть!
Маша молча потащила мешки дальше, опустив голову. Я заметил волдыри на ее худеньких ладошках настоящие, болезненные. Так не должны выглядеть руки ребенка.
Один из мешков подцепился за плитку и порвался. Мусор растёкся по двору.
Господи прошептала Маша и, встав на коленки, стала собирать мусор голыми руками. Если не уберу она рассердится
Больше я терпеть не мог. Вышел из укрытия.
Маша!
Она замерла, медленно повернулась. Глаза распахнулись.
Папа?.. Это правда ты?
Я присел рядом, не заботясь о дорогом костюме.
Да, доченька, я здесь.
Маша тревожно взглянула на балкон.
Пап, можно я сначала приберусь? Я не хочу, чтобы ты меня такой видел. И пожалуйста, не говори Анне Викторовне
Это ранило сильнее всего.
Почему? спросил я мягко.
Маша смотрела себе под ноги.
Она сказала, если я пожалуюсь значит я капризная. А если расскажу тебе, ты отправишь меня в интернат.
Я сжал губы, борясь со слезами.
Она ещё сказала… что ты уехал, потому что устал от меня…
В груди заныло давящая боль.
Я осторожно поднял ее подбородок:
Хорошенько послушай, Машенька. Я уехал в командировку только потому, что на это вынуждала работа. Ты смысл моей жизни. Никому на свете я не позволю тебя обидеть.
Маша кивнула, но тревога оставалась в глазах. С балкона вновь грянул голос Анны Викторовны:
Маша! Сколько можно! Немедленно наверх!
Дочка вздрогнула.
Папа, мне нужно идти. Если увидит, что я с тобой, разозлится.
Что-то во мне надломилось.
Нет, ответил я ровно, оставайся здесь. Я сам с ней поговорю.
Она скажет, что это я виновата…
Нет, твёрдо произнёс я, она всё начала. Поднимаюсь на балкон.
Анна все еще болтала по телефону:
Лариса, ты не представляешь, как… увидев меня, осеклась.
Артём?! На лице удивление, потом испуг, натянутая улыбка.
Боже! Ты уже вернулся? Надо было предупредить я бы всё приготовила!
Лицо моё оставалось ледяным.
Не сомневаюсь, проговорил я ровно. Правда, скорее всего, заставила бы Машу всё сделать за себя.
Улыбка Анны стала вымученной.
Маша просто помогает. Детям полезна дисциплина.
Правда? я показал фото её рук все в волдырях и ссадинах. Это называется не воспитание, а жестокость.
Анна побледнела.
Ты всё не так понял…
Нет, всё понял. Я слышал твой разговор. Моей дочери ты устроила здесь тюремные порядки, а меня при этом выставила дураком.
Голос ее стал напряженным:
Ты всегда Машу баловал, она у тебя избалованная. Никакой дисциплины.
Я смотрел, как будто впервые вижу этого человека.
Тогда почему она похудела? Ты оставляла ее без еды?
Анна отвела глаза:
Иногда… если она провинилась…
Мне хватило.
Собирай вещи, сказал я тихо, сегодня тебя здесь больше не будет.
Не можешь! Мы же женаты!
Посмотрим.
Через несколько часов Машу осмотрели врачи. Диагноз истощение, нервное перенапряжение, следы грубого обращения. Я сразу вызвал полицию и социальные службы. Вся нарисованная Анной спокойная семейная жизнь осыпалась в тот же день.
Но для меня важна была только Маша.
В ту ночь я сидел у ее кровати. Она держала за лапку своего заячьего плюшевого игрушку, которого я позже случайно нашёл в шкафу Анны.
Ты опять уедешь? тихо спросила она.
В командировки иногда придется ездить, честно ответил я. Но теперь я всегда буду знать, что тебе ничего не грозит. Я тебе это обещаю.
Впервые за день Маша улыбнулась. Тихо, чуть заметно но это была её настоящая улыбка. Я тогда понял: никакая карьера, никакие гривны и сделки не стоят страха и молчания родного ребенка.
С той поры я перестал жить командировками и начал выбирать главное быть рядом там, где нужен больше всего.
