Сегодня опять мороз. Минус тридцать обещали, может, и больше. Я стоял у окна в своей квартире на пятом этаже и смотрел, как иней рисует узоры на стекле. Снизу донеслись голоса. Потом крик.
– К вечеру! Слышите?! К вечеру кота чтобы не было!
Пётр Иванович. Наш домком. Я сразу понял, о ком речь. Рыжий кот, который давно жил в подъезде на батарее, всем мешал, а точнее – одному Петру Ивановичу. Я вышел на лестничную площадку и спустился на первый этаж. Там уже стояли соседи: кто в тапках, кто в куртке нараспашку. Все молча смотрели на домкома. А он, красный, распалённый, тыкал пальцем в угол.
Там, на батарее, свернулся рыжий кот. Худой, с ободранным ухом. Дрожал.
– Вот! – рявкнул Пётр Иванович. – Вот ваш приблудыш! Шерсть везде! Вонь! Я за порядок отвечаю, а вы тут приют устроили!
– Пётр Иваныч, – тихо сказала тётя Зина с третьего этажа, – да он же никому не мешает.
– Не мешает?! – Пётр Иванович развернулся к ней так резко, что женщина шагнула назад. – А кто жаловался, что шерсть повсюду?! А кто говорил, что от него блохи?! Я что, дурака валяю тут?!
Тётя Зина отвела глаза. Валентина Сергеевна, наша соседка с четвёртого этажа, стояла в стороне и сжимала руки в кулаки. Она хотела что-то сказать, но горло сдавило, и слова застряли внутри.
– Короче, – отрезал домком, – к шести вечера – чтоб духу его тут не было. Сами не уберёте – я выкину на улицу. Понятно?
Он посмотрел на всех. Никто не ответил.
– Понятно, говорю?!
– Понятно, – буркнул кто-то из мужиков.
Пётр Иванович кивнул, хлопнул дверью и ушёл. Соседи медленно разошлись, вздыхая. А кот остался лежать на батарее – рыжий комок, который даже не понимал, что его собираются выкинуть на мороз.
Я поднялся к себе. Зашёл на кухню, сел. Думал о том, что вечером будет минус тридцать. Кот замёрзнет насмерть. Но я ничего не сказал – боялся скандала. Боялся, что Пётр Иванович начнёт орать на меня, что соседи отвернутся. Я трус.
Ближе к вечеру я снова спустился вниз. Валентина Сергеевна уже стояла у батареи – гладила кота, тот мурлыкал. Она поднялась к себе, а я остался смотреть.
В половине шестого в подъезде снова послышались голоса. Я выглянул в коридор. Пётр Иванович стоял внизу. Рядом – двое мужиков из соседнего подъезда. Один держал мешок.
– Вот он, паразит, – сказал домком, кивая на кота. – Берите.
Мужик с мешком шагнул вперёд. Тут из квартиры вышла тётя Зина. Увидела, остановилась.
– Вы чего?
– А то не видишь? – огрызнулся Пётр Иванович. – Убираем, как договорились.
– Пётр Иваныч, может, не надо? – тихо сказала тётя Зина. – Может, кто заберёт?
– Кто заберёт?! – взревел он. – Ты?! Или вот эти все, кто в подъезде живут и молчат?! Нет! Это я опять разгребаю!
Тётя Зина отвела взгляд.
– Вот именно, – процедил домком.
Я стоял наверху и слушал. Сердце колотилось. Хотелось крикнуть: «Оставьте кота!» Но я молчал.
Внизу мужик накинул мешок на кота. Тот заорал – дико, отчаянно. Царапался. Но его всё равно запихнули внутрь и завязали.
– Вот и всё, – сказал Пётр Иванович. – Несите к помойке. Сам выберется, если умный.
Мужики понесли мешок к выходу. Дверь хлопнула.
Я отпустил ручку двери. Руки тряслись. Ноги подкашивались. Но тут из своей квартиры выскочила Валентина Сергеевна – в пальто, валенках, платке. Она побежала вниз, чуть не упала на повороте. Я кинулся за ней.
Мы выбежали на улицу. Валентина Сергеевна побежала к помойке. Мешок лежал в сугробе около мусорного бака. Она развязала его – руки дрожали, узел не поддавался. Наконец мешок раскрылся.
– Живой, – выдохнула она. – Живой, слава Богу.
Она подхватила кота – он был лёгкий, почти невесомый. Прижала к груди, укрыла полами пальто. Побежала обратно.
В подъезде снова стоял Пётр Иванович. Курил у почтовых ящиков. Увидел её с котом на руках – и лицо его перекосило.
– Ты что творишь?! – заорал он.
Валентина Сергеевна остановилась. Перевела дыхание.
– Я его к себе забираю, – сказала она. Голос дрожал, но слова вышли чёткие.
– Куда забираешь?! – Пётр Иванович шагнул к ней. – Я сказал – чтоб духу его не было!
– Вы сказали – чтоб в подъезде не было, – она подняла подбородок. – Вот я и забираю. В квартиру. К себе.
– Ты что, офигела совсем?! – он ткнул пальцем ей в грудь.
Я стоял за её спиной. И вдруг шагнул вперёд.
– Пётр Иванович, – сказал я. – Оставьте её. Кот уже не в подъезде. Всё по-вашему.
Он посмотрел на меня. Я не отвёл взгляд. Он выругался, махнул рукой и ушёл.
Валентина Сергеевна поднялась на четвёртый этаж. Зашла в квартиру. Закрыла дверь. Я остался на лестнице – слышал, как она села на пол, как кот замурлыкал.
Прошёл месяц. Потом второй. Рыжик отъелся, шерсть заблестела, ухо зажило. Он спал на подоконнике у Валентины Сергеевны, там, где солнце светило по утрам. Соседи привыкли. Тётя Зина иногда приносила остатки рыбы. Нина – угощала сметаной. А однажды я сам притащил когтеточку – нашёл на помойке, вроде целая. Отдал Валентине Сергеевне. Она улыбнулась.
Сейчас я сижу у себя на кухне. За окном падает снег. Мороз рисует узоры на стекле. Но в квартире тепло. И на душе тоже.
Этот случай научил меня: страх – плохой советчик. Лучше сделать то, что велит совесть, даже если боишься. А доброта, она как та когтеточка – найдётся и для кота, и для человека.
