Папина дача
Сегодня у меня какой-то день сплошных воспоминаний. Пока писала маме письмо теперь же у нас связь по телефону уже не та, всё больше телеграммы и редкие звонки из города в город вдруг случайно услышала разговор между мамой и тётей Ириной. Телефонистка, видно, перепутала линии, и вкрапленный в два города голос третий лишний, то есть мой, застыл между двумя собеседницами, как призрак. Оказывается, нашу дачу продали быстро и выгодно. Маму радует, что теперь можно многое себе позволить, хоть и мне немного помочь деньгами, теперь рубли есть. Сердце сжалось, будто физика пространства вдруг стала личной не выдержала, отключилась, а трубка в руке дрожала.
Физика всегда была для меня сложной. Папа строгий заставлял учить, хотя я всё больше мечтала, чтобы солнце светило мягко, особенно в сентябре.
***
Папа, почему осенью солнце другое?
Какое другое, Олечка?
Ну вот не знаю Свет как будто рассыпчатый и ласковый.
Физику надо учить! В сентябре всё не так: звёзды ниже, солнце по-другому встаёт! Лови яблоко, смеялся папа, бросая мне крупное, хрустящее, слегка приплюснутое, алое, пахнущее мёдом. Я откусила, сок потёк по подбородку, и в этом вкусе была вся земля, вся память сада. Он мне рассказывал про сорта, только я запоминала плохо в голове у меня совсем другие законы, несхожие со школьной тетрадкой: я ведь уже второй год влюблена в учителя физики. Всё перечеркнулось нежным светом комнат, выплетенным тоской по несбыточному. Папа понимал по глазам я рассказывала ему ещё в прошлом году, рыдала у него на коленях, как маленькая, мама тогда была в санатории, а сестра училась в Москве.
На даче папа оживал: вечно что-то насвистывал, словно нотки лета. Дома же музыка принадлежала маме. Высокая, статная, рысистая, с огненной гривой волос, хна пахнет дождём. Мама заведующая военной библиотекой, красота её видна сразу, а папа тише, незаметнее, на десять лет старше, почти невидимка. Как сказала мама Ирине, а я случайно услышала: «Саша у нас неприметный, мужчина ведь не должен быть красивым». Мне стало обидно, ведь он мой маяк.
Мама любила порядок, комфорт, стороной обходила грядки, заботилась о руках. А папины друзья «солдатики», как он называл приезжали на пару ночей, кто-то искал работу, кто-то просто заезжал. После хрущёвского сокращения в 1960 году он ушёл из армии майором, работал главным механиком телеграфа в Липецке. Именно друзья помогали строить дачу маленький домик, крыльцо, веранда. Летом я читала прямо на крыше, а папа приносил миску с крыжовником идеальное счастье. Мама же приезжала редко, берегла руки: «Такими руками только книги выдавать, а не землю копать», шутил папа. Я любовалась, а он целовал.
***
Первые капли сентябрьского дождя барабанили по крыше веранды. Я закрыла книгу, прислушалась к папиному голосу из кухоньки:
Оля, спрыгивай, скоро мама с Ириной приедут, надо обед готовить!
На даче всё звучит иначе голос папы здесь, будто сильнее и живее. А я медлю, смотрю на затянутое небо, мокрое лицо, холодно обнимаю себя, там, ближе к тучам, свет пробивается, забытая физика не волнует больше, а впереди сочинения, занятия и новое общежитие: своё девичье гнездо в чужом городе.
Первую неделю сентября я жила в съёмной квартире, соседка строгая, студенты везде, а потом дали место в общежитии под самой крышей. На лекциях глубокое погружение в литературу, новые преподы вся группа ими увлечена, но тоска по дому давит, будто чужой город холодным ветром веет.
Хожу по улицам до позднего вечера, купленная еда в столовой не радует, а родной аромат папиных яблок, что он привёз хозяйке сладко, чуть прелым, обжигает глаза слезами. Душа металась, как птица.
В общежитии у меня соседки из ГДР Виола, Маги, Марион. К вечеру от немецкой речи болит голова, выхожу на крыльцо там курят, смеются. Немки удивляются домашним соленьям, едят с жареной картошкой, но свою колбасу прячут. Весной они уезжали, оставляя груды немецкой обуви, наши разбирали её по-тихому такие времена.
***
Оленька, нашинкуй капусту, я за морковкой схожу. Бульон готов.
На кухне окна запотели, капустный кочан на доске развёрнут кружевом, я оторвала лист вкусно, чем-то свежим пахнет, так всегда бывает с землёй. Капуста зазвенела ножом, сладковато разносится по комнате. Я открыла окно, забегала на огород увидела папу со спины, лопата входит в землю с усилием: знаю, болит спина у него. Обняла его, прижалась, он развернулся, поцеловал в макушку, молча.
А Ирина приехала одна: у мамы болела голова, она осталась дома.
***
Многое позади: диплом, замужество с однокурсником, работа в «Новаторе» на авиазаводе, первый папин инфаркт, рождение Мариши, развод. Пять лет пролетели, муж ушёл к другой. Я выживала с двухлетней Маришей на съёмной квартире папа приезжал каждые две недели, возился с внучкой.
Оля, на маму не обижайся: её сильно укачивает в дороге. И знаешь, у неё, кажется, кавалер появился
Папа, да не смеши! В её-то возрасте
Папа горько рассмеялся, вдруг стал совсем седым, сник, и даже перестал насвистывать.
Пап, давай я возьму отпуск, махнём втроём с Маришей на дачу, пока тепло?
***
Дача сплошь в листьях, последняя неделя октября, бабье лето. Топим печку, завариваем чай с чёрной смородиной и мятой, пеку драники, папа сгребает листву, Мариша помогает потом разбрасывает, хохочет. Масло в сковороде шипит и пахнет, а из глубины сада слышу папино насвистывание.
Вечером жгли костёр, все соседские дома пусты, папа нанизывал хлеб на вишнёвые прутики, помогал Марише держать над костром. Протянула к костру замёрзшие руки, завораживает. Вспомнила свой первый студотряд в Казахстане гитара, степи, песни, любовь к ночи и её тишине. Там встретила будущего мужа. А недавно на работе вызвали на партком принимают меня в коммунисты, зубрила устав, съезды. Вдруг вопросы про мораль, про развод едва не реву. Коллега защитил: «Это собрание хамов, а не коммунистов!» Странно вспоминать теперь, годы спустя.
Когда стемнело, погасили костёр. У калитки загудела машина, хлопнула дверца мама! Яркое пальто, красивая, говорит, её коллега подвёз с работы. Мариша кидается к бабушке, а папа хмурится, неловко целует.
Что за коллега?
Саша, да какая разница!
За ужином разговор не клеится, Мариша капризничает. Мама расспрашивает, но думает о чём-то своем, а папа молчит, мрачнеет вечер испорчен.
***
Через год папы не стало: тяжёлый инфаркт, как раз в начале тёплого октября. После похорон я взяла отпуск, поехала одна на дачу, Маришу оставила со свекровью.
Яблок невиданный урожай. Раздала ведрами соседям, в огромных тазах варила варенье с мятой и корицей как любил папа. Приехал папин друг Иван Алексеевич, с которым всегда ездили в Мичуринск за саженцами.
Я на пару дней останусь, Оленька, вскопаю огород, деревья подрежу, если не против.
Иван Алексеевич, спасибо! и слёзы комом в горле, от его привычного «Оленька» накатила горькая, окончательная тоска.
До этого будто ждала папу, словно всё сон. А первые дни просыпаешься, не понимаешь, почему так бессильно. Только окончательное пробуждение и тяжёлой волной осознание: папы нет. Вина давит: как же я не удержала его?
Оля, дачу не продавай, я буду приезжать, помогать. Помнишь, как антоновку выбирали ты девчонкой была, он про тебя всё больше рассказывал, чем про Ирину. Говорил, что деревья его переживут. Саженцы всегда долго осматривал…
Иван Алексеевич остался три дня, вскопал всё, подрезал яблони, удобрил грядки, перед крыльцом посадил три куста жёлтых хризантем «в память о Саше». Посоветовал розы укрыть, но это на следующий раз.
Прощались без слов, дождь забарабанил по крыше, ветер захлопнул калитку. У порога жёлтые лепестки хризантем. Всё здесь папино, навсегда и дождь, и деревья, осенние запахи. Как будто он рядом и будет всегда. Я обязательно всему научусь, буду ездить с Маришей до первых морозов, а весной в Мичуринск, выбрать белую смородину, о которой мечтал папа.
***
Через полгода, в начале апреля, когда снег уже подтаял, дачу продали. Узнала опять случайно: в тесной телефонной будке, на обратной дороге из Мичуринска, по телеграфу. А на полу, у моих ног, в пакете, замотанный в старую майку, лежал саженец белой смородины тот, для папы.
