До даты запуска
В своём кабинете на третьем этаже я закрыл папку с входящими и поставил штамп на последнем заявлении, аккуратно, чтобы не размазать чернила. На столе лежали аккуратные стопки: «льготы», «перерасчёты», «жалобы». В коридоре уже слышалась знакомая очередь по голосам я узнавал людей, которые приходили каждую неделю. Мне всегда нравилось, что у моей работы есть ощутимый результат: бумага становится рублями, справка бесплатной поездкой, подпись шансом не выбирать между таблетками и квартплатой.
Я поднял глаза на часы. До обеда оставалось сорок минут, а ещё предстояло проверить реестр за прошлую неделю и ответить на два письма из области. Ощущение усталости было привычным, как напряжение в плечах я свыкся с ним и всё равно придерживался порядка. Порядок был моим способом не разойтись по швам.
Вся стабильность держалась на цифрах. Ипотека за двушку на окраине, где мы с сыном теперь жили после развода, ежемесячные платежи за его учёбу в техникуме. Плюс мама после инсульта ей нужны лекарства, а ещё сиделка на несколько часов в день. Я не жаловался, просто всё подсчитывал. Каждый месяц как отчёт: доходы, расходы, что получится отложить, что никак.
Когда секретарь вызвала на совещание, я взял блокнот и ручку, выключил монитор и запер кабинет на ключ. В переговорной уже сидели начальник управления, оба его зама и юрист. На столе стоял кувшин с водой и пластиковые стаканы. Начальник говорил без эмоций, будто справку читал.
Коллеги, по итогам квартала нам спустили план по оптимизации. В рамках повышения эффективности и перераспределения нагрузки с первого числа запускаем новую модель обслуживания. Некоторые функции переводятся в единый центр. Наше отделение на Кировской закрывается, приём по льготам в МФЦ и на портал. По выплатам переходим на обновлённые условия, часть категорий будет пересмотрена.
Я записывал, пока слова не начали задевать во мне что-то большее. «Закрывается отделение на Кировской» это не просто адрес. Туда ходили люди из частного сектора и ближайших деревень, в основном пожилые, которым до центра два автобуса. А «пересмотр условий» всегда про то, что кто-то недополучит.
Юрист добавил:
Информация служебная. До официального уведомления никаких разговоров. Утечка это нарушение режима, у всех подписки есть.
Начальник глянул на меня чуть дольше остальных и произнёс:
Кадровые решения уже обсуждаются. Тем, кто выдержит нагрузку и проявит себя, предложим повышение. Мы своих не бросаем.
Эта фраза легла на стол тяжело. У меня пересохло в горле. Повышение это прибавка, меньше страха перед банком и аптекой. Но громче других звучало «закрывается», «пересмотр».
После совещания я вернулся в кабинет и открыл внутреннюю почту. Там уже висело письмо с темой «Проект приказа. Не для распространения». В приложении таблица с датами, списками, формулировками. Вижу строку: «С 01 прекращение приёма по адресу» и ниже перечень льготников, по которым меняются условия. Где-то стоит: «при отсутствии электронного заявления выплата приостанавливается до предоставления документов». Я знаю, что «приостанавливается» для многих станет «пропадает на месяц-два» люди не разберутся, не успеют или вовсе не поймут, чего от них хотят.
Я распечатал только одну страницу где дата запуска и общий порядок, тут же убрал её в папку «служебное». Принтер оставил на лотке бумагу тёплой, будто это имело хоть какой-то смысл. Я захлопнул крышку как будто она могла спрятать то, что внутри.
К обеду очередь в коридоре сгустилась. Я принимал быстро, но внимательно, и вдруг понял, что смотрю на каждого как на потенциальную следующую потерю. Пенсионерка с дрожащими руками приносит справку о доходах дочери. Мужчина в рабочей куртке оформляет компенсацию за проезд на лечение. Женщина с ребёнком просит перерасчёт: муж ушёл, алименты не платит.
Эти лица, их истории я знал в нашей городской структуре люди не исчезают, возвращаются с новыми справками, со старыми тревогами. И теперь мне предлагали молчать, пока система тихо меняет вывески.
Вечером я задержался. В здании стало тихо, только внизу хлопала дверь охранника. Я опять открыл таблицу не из любопытства, а пытаясь найти, не предусмотрено ли что-то помягче: консультации на выезде, переходный период, может, памятки подготовить. Нашёл строку: «информирование населения через сайт и объявления в МФЦ». Всё. Ни звонков, ни писем, ни встреч с председателями домов. От простоты этого становилось холодно.
На следующий день я пошёл к начальнику, как привык с вопросами, не упрёками.
Можно уточнить по переходу? положил блокнот на край стола. У нас на Кировской половина посетителей без телефона с Интернетом. Им не подать электронно, если приостановят выплаты они не успеют. Может быть, оставить месяц для подачи и там, и тут? Или выездной приём в посёлке?
Начальник устало потёр переносицу.
Я понимаю. Но не наше это решение. Показатели повысили: больше электронных обращений, меньше расходов. Два окна держать не дадут. А выездные это транспорт, отчётность, деньги. Не заложено.
Значит, хотя бы предупредить заранее. Мы ведь их видим каждый день.
Он поднял глаза:
Официально предупредим. Когда выйдет приказ и объявление. Раньше нет. Ты же понимаешь, что иначе будет? Паника, жалобы и звонки в область. А нам квартал закрывать.
Во мне росла злость, и не к нему он тоже встроен в эти цифры, просто на другом уровне.
Если они потеряют выплаты, опять придут. И к нам же.
Придут, кивнул он спокойно. Объясним по порядку, у нас инструкции будут. Ты справишься, ты крепкий.
Вышел я с ощущением, что меня поставили обратно в коробку. В коридоре коллеги обсуждали графики отпусков и очередные «реформы». Я молчал не потому, что согласился, а потому, что не умел сказать так, чтобы не стало хуже.
Дома я разогрел суп, который сварил накануне, поставил тарелки. Сын пришёл поздно, усталый, наушники на шее.
Пап, у нас по практике перенос. Говорят, могут по другому цеху распределить. Если не возьмут, придётся искать самому.
Я кивнул, пытаясь скрыть, как меня это тронуло. Ему и так нелегко учится, подрабатывает, а порой смотрит так, будто я должен быть стеной.
Когда он ушёл в свою комнату, я набрал сиделку мамы, сверил завтрашнее время потом позвонил маме. Голос у мамы медленный, но бодрый.
Ты за собой следи, сказала мама. Всё на себе тянешь.
Я хотел сказать привычное «всё нормально», но вдруг спросил:
Мам, если бы у вас аптеку во дворе закрывали, а лекарства только в центре, ты бы заранее узнать хотела?
Конечно, удивилась мама. Попросила бы тебя купить в запас. Или соседку. А что?
Я промолчал спрашивал-то не про аптеку.
Ночью думал, что «служебная тайна» у нас не про безопасность, а про контроль. Чтобы люди не успели среагировать, не объединились, не задали неудобные вопросы. Чтобы сотрудники вопросов не задавали тоже.
На третий день ко мне пришла женщина из посёлка оформляла компенсацию за уход за инвалидом. Держала папку с документами так, будто она единственное, что не даёт ей упасть.
Мне сказали, надо подтверждение заново, тихо сказала она. Я всё принесла, только вы посмотрите, чтобы не отказали. Если задержат не знаю на что жить. У меня муж лежачий, я не работаю.
Я проверял бумаги, а в голове стучала дата запуска. Она из тех, кто электронно не подаст никогда, не потому что не хочет сил и навыков нет. Я спросил:
Телефон есть? Интернет?
Телефон кнопочный. Интернет у соседей, но я туда редко, не до того мне.
Я кивнул и мог сказать только то, что разрешено:
Давайте сейчас оформлю всё по действующим правилам. Вот, выдал ей листочек с адресом и расписанием МФЦ, который давали всем. Если что изменится приходите сразу, не тяните.
Она поблагодарила не за услугу, а за человеческое отношение. Когда дверь закрылась, я понял, что «приходите сразу» почти издёвка: «сразу» наступит, когда уже поздно.
В тот же день в общем чате управления появилось от юриста напоминание: «Распространение проектов приказов запрещено. В случае утечки до увольнения». Комментарии были сухими: «понято». Я смотрел на экран: страх становился почти планом.
К вечеру у меня на руках был список адресов, которые закрепились за единым центром, и перечень льготников с новыми условиями. Я не должен был печатать, но сделал копию себя сверить с текущими делами. Лист белый, явный, слишком заметный. Я закрыл дверь, сел, положил руки на стол.
У меня было окно день-два, пока приказ не выйдет. Но дата запуска уже стояла. Если люди узнают сейчас смогут успеть по-старому подать заявки, собрать справки, попросить кого-нибудь помочь с порталом. Если позже будут стоять у закрытых дверей на Кировской.
Я перебирал варианты. Сказать коллегам? Выйдет наружу, меня уволят. Написать в чат района? Тут же найдут источник. Позвонить конкретным? Это прямое нарушение, да я и не всех знаю.
Оставался один путь анонимно передать информацию тем, кто умеет распространять её аккуратно. В городе есть совет ветеранов, активные домовые чаты, и есть одна журналистка из «Городских вестей», писавшая про социальные темы нераздувая. Я её знал по прежним публикациям.
Я сфотографировал на телефон часть листа только дату запуска и адрес закрываемого отделения, без фамилий и внутренних номеров. В мессенджере нашёл контакт журналистки. Пальцы дрожали не от волнения, а потому что знал: пути назад нет.
Сообщение набирал долго, стирая слова.
«Проверьте: с 1 числа закрывается приём на Кировской, часть льгот переводят в МФЦ и на портал. Лучше тем, кому надо подать заявление заранее. Публикуйте без ссылки на источник. Документ черновик, дата уже стоит».
Прикрепил снимок, ещё раз пересмотрел, обрезал служебные пометки.
Перед отправкой выключил звук на телефоне, будто это сделает меня невидимым. Нажал «отправить», сразу удалил переписку. Потом убрал фото из галереи и из корзины. Всё делал машинально, как на рабочем месте только теперь было не про порядок, а про спасение.
Листок разорвал на мелкие куски, выбросил в мусор, пакет завязал и вынес в общий контейнер на лестничной площадке. Вернулся вымыл руки, хотя и так были чистыми.
Утром в городских чатах уже говорили, что «отделение закрывают», кто-то выложил фото несуществующего ещё объявления. В управлении началась нервозность коллеги шептались, начальник бегал по кабинетам, юрист собирал объяснительные о непричастности. Я сидел и принимал людей, но всё ждал, когда вызовут.
Люди действительно пошли. Очередь увеличилась, стала раздражённей и вместе с тем живее. Кто-то пришёл не ругаться, а успеть. Мужчина из соседнего дома подвёл мать помог зарегистрироваться на портале, но хочет успеть отдать бумажное заявление. Женщина с ребёнком просит распечатать список документов, мол, в чате написали, что потом не примут. Женщина из посёлка звонит и спрашивает, можно ли подать заранее. Я говорю «да», и у меня голос срывается от облегчения.
Вечером вызвал меня начальник. На столе распечатка скриншота из чата, те же фразы, что в проекте.
Ты понимаешь, что это? спросил он.
Я смотрю на бумагу и спокойно отвечаю:
Понимаю.
Это утечка. По области уже запрос. Юрист требует расследование. Ты был на совещании, доступ был, давно работаешь. Я не хочу тебя уничтожать, говорит тихо, устало, без угроз. Но должен понять, могу ли тебе доверять.
Слово «доверять» в нашем деле про молчание. Я мог бы соврать, сказать, что ни при чём. Может, меня бы и не тронули. Но тогда я остался бы в системе, построенной на таких же молчаниях.
Я не распространял документы, говорю я. Но думаю, людей надо было предупреждать. Если теперь это всплыло значит, людям это нужно.
Он молчит долго. Потом устало:
Ты понял, что сказал?
Понял.
Он откидывается на спинку кресла:
Хорошо. Я не стану делать показательный разбор. Но повышения не будет. Переведу тебя в архивный сектор без доступа к выплатам и приёму. Формально для перераспределения нагрузки, фактически чтобы не было соблазна. Ты согласен?
Я слышу это не милость и не наказание, а способ оставить всем лица. Архив значит меньше смысла, меньше общения, зарплата меньше, премий почти нет. Ипотека от этого не исчезнет.
А если не согласен?
Тогда служебная проверка, объяснительные, дисциплинарка. Ты ведь знаешь, как это делается.
Я вышел с бумагой о переводе, оставалось подписать до конца дня. В коридоре коллеги делали вид, что заняты, но я чувствовал их взгляды. Никто не подошёл здесь не начальника боятся, а того, что опасно оказаться рядом.
Вечером долго сидел на кухне, не включая телевизор. Сын вышел, глянул на меня:
Что случилось?
Я коротко рассказал про перевод, про деньги. Он слушал, потом сказал:
Ты ведь всегда говорил, что главное не стыдиться себя.
Я усмехнулся слишком правильная фраза для нашей кухни, но разве не правда.
Главное чтобы было на что жить, ответил я. И чтобы мог смотреть людям в глаза.
На следующий день подписал перевод. Рука дрогнула, но подпись вышла ровной. В архиве пахло бумагой и пылью, стеллажи с коробками дел. Дали ключи и задачи: разбор, подшивка, сверка. Работа тихая, почти незаметная.
Через неделю на Кировской появилось то самое объявление. Люди ругались так уж устроено, но часть успела подать по-старому. Узнал я об этом от бывшей коллеги, которая, без лишних взглядов, сказала в коридоре:
Слушай некоторые успели. Те, кто в чатах сидит. И бабушки с внуками тоже пришли. Может, не зря всё это.
Я кивнул и пошёл, держа в руках папку с делами. Внутри было пусто и тяжело. Героем я не стал, не спас всех, не разрушил систему. Просто сделал один выбор теперь вот и плачу за это.
Вечером заехал к маме привёз лекарства, продукты. Мама долго смотрела на меня и сказала:
Ты стал ещё уставшим.
Да, ответил я. Но теперь я знаю зачем.
Я поставил пакеты на стол, снял пальто, пошёл мыть руки. Тёплая вода единственное, что в тот вечер было по-настоящему подвластно мне. За окном город жил дальше, а до очередной даты запуска в чьих-то таблицах оставалось уже меньше месяца.
