Мама болела долго, мучительно и, прости, Господи, очень некрасиво… Только глаза! Чем ближе подступала неизбежная развязка, тем чернее делались её глаза. В последние дни они были матовые, густо-бархатные, наполненные потрясающим мышлением, каким-то всеобъемлющим пониманием… Или, может, кожа лица просто истончалась и белела всё сильнее, отчего глаза казались ещё выразительнее?
В конце августа, забрав маму с дачи в Подмосковье, я остался у неё ночевать поздно было возвращаться в Москву. Ночью, когда мама пошла в туалет, она поскользнулась и упала. Позже выяснилось, что сломан шейка бедра для пожилого человека это почти приговор.
Дальше всё понеслось стремительным потоком: скорая, отделение травматологии, операция и десяток дней в городской больнице.
В ту минуту, как мы ехали в скорой к Боткинской, мне отчего-то вспомнились дни, когда, мне было три года, а мама двадцать восемь и она отдала меня на ночь к воспитательнице из детсада, Анне Петровне. Тогда мы хоронили отца: папа попал на «Яве» под грузовик где-то за Серпуховом ночное шоссе, мокрый асфальт… Маме не хотелось меня травмировать, и поэтому она просто сказала, что папа уехал в командировку. Больше она замуж не выходила, боялась, что другой муж не станет для меня настоящим отцом.
Когда маму выписали из больницы, пришлось оставить работу ради ухода сиделку нам не осилить, ведь как раз тогда младшему сыну покупали квартиру в Уфе. Я переехал насовсем в мамины однокомнатные хоромы на Проспекте Мира. Каждый день по четыре-пять раз менял памперсы, мыл её, кормил с ложки. Она ни разу не пожаловалась, только по-детски ахала, если я неловко переворачивал её на кровати, а потом еле слышно шептала: «Ничего, ничего, всё, сынок, хорошо»
Я даже не подозревал о собственной слабости и, признаюсь, брезгливости. По ночам, ложась на диван рядом с её кроватью, тихо плакал не от жалости к ней в первую очередь, а скорее от жалости к себе самому. На чужую помощь рассчитывать было грешно: мои оба сына с головою в работе и семьях, а жена… Жена посмотрела на меня и сказала: «Ну ты ж сын, тебе и ухаживать, а мне она не родная чужая хоть и добрая женщина».
Я тогда вспомнил, как впервые привёл свою Любу к маме знакомиться. Мама была радушна, но когда я остался с ней, только пожала плечами: «Не знаю даже, сынок… Но мне кажется, что-то не так. Хотя решать тебе». Всю жизнь их отношения были добрыми.
Теперь мы с мамой остались вдвоём, как лет сорок назад. По вечерам, улёгшись, мы долго разговаривали в темноте. Она рассказывала мне про бабушку с дедушкой, как в их деревню под Курском пришли немцы, как она с сестрой пряталась за изгородью и наблюдала за чужаками, которые играли на гармошках и всё смеялись друг другу.
Рассказывала про отца, которого я вовсе не помнил. Только образы: высокий, щетинистый, сильно пахнущий махоркой, берет меня на руки после работы и твердит: «Сын мой, родной»
Но маме становилось хуже, и разговоры угасли. Мне всё казалось, что её состояние усугубляется моими неудачными попытками кормить её. Тогда я стал заказывать еду из ресторана неподалёку горячее, красиво упакованное. Мама на вопросы о вкусе только устало кивала и бледно улыбалась: «Ты у меня стал за это время шеф-поваром». Но еду почти не трогала.
В ту последнюю ночь дома мама почему-то вспомнила, как в детстве в нашем городе появились шариковые ручки, и я, третиклассник, только мечтать о такой мог. А вот папа моей одноклассницы, Лены Пономарёвой, каким-то чудом притащил ручку из польской командировки. Она была такой красивой, что я… Вечером, сияя, принёс эту ручку домой. Мама догадалась, что я не честно её получил, и на самом деле наказала ремнём. А потом пошли вместе к Пономарёвым возвращать находку.
Я почти не помнил тот день, зато мама в ту ночь стала просить прощения, пыталась оправдаться, боялась, чтобы я не стал воришкой.
Я гладил её по руке и сгорал от стыда, вроде не стал плохим человеком, а всё равно стыдно.
Ближе к утру ей совсем поплохело, приехала скорая; мама на миг пришла в себя, взяла меня за руку и шепнула: «Господи, как же ты тут… без меня… останешься… Молодой ведь ещё… наивный…»
Мама так и не дожила до своего восемьдесят девятого: ушла за полтора месяца до дня рождения. А на следующий после её смерти день мне исполнилось шестьдесят четыре…
