— Твои котлеты даже собака не станет есть, — рассмеялся Дмитрий Вересов и выбросил еду. Теперь он ест в столовой для бездомных, которую финансирую я, Светлана Вересова.
Тарелка с ужином полетела в мусор. Резкий звон фарфора о пластик заставил меня вздрогнуть.
— Твои котлеты побрезгует есть даже собака, — усмехнулся он и указал на пса, который демонстративно отвернул морду от протянутого куска.
Дмитрий вытер руки дорогим кухонным полотенцем, которое я специально подобрала к новой мебели. Он всегда был одержим деталями, когда дело касалось его имиджа.
— Светлана, я тебе говорил. Никакой домашней еды, когда я жду деловых партнёров. Это выглядит бедно.
Он выплюнул это слово, будто оно оставляло гнилостный привкус.
Я смотрела на его безукоризненно выглаженную рубашку, на дорогие часы, которые он не снимал даже дома. И впервые за много лет я не чувствовала ни злости, ни желания оправдываться. Только холод. Пронизывающий, ледяной холод.
— Они приедут через час, — продолжил он, не замечая моего состояния. — Закажи стейки из «Царского двора». И салат с морепродуктами. И приведи себя в порядок. Надень синее платье.
Его взгляд скользнул по мне.
— И волосы убери. Эта причёска делает тебя дешёвкой.
Я молча кивнула. Просто механическое движение.
Пока он по телефону раздавал указания своему помощнику, я медленно собирала осколки тарелки. Каждый осколок был острым, как его слова. Я не пыталась возражать. Зачем?
Все мои попытки «стать для него лучше» заканчивались одинаково — унижением. Мои курсы сомелье он высмеивал как «хобби для скучающих домохозяек». Мои попытки украсить дом называл безвкусными. Моя еда, в которую я вкладывала не только старание, но и последнюю надежду на тепло, отправлялась в мусор.
— Да, и возьми хорошее вино, — сказал он в трубку. — Но не то, которое Светлана пробовала на своих курсах. Настоящее.
Я поднялась, выбросила осколки и посмотрела на своё отражение в тёмной духовке. Измученная женщина с потухшим взглядом. Женщина, которая слишком долго пыталась быть удобным предметом мебели.
Я пошла в спальню. Но не за синим платьем. Я открыла шкаф и достала чемодан.
Он позвонил через два часа, когда я уже устроилась в дешёвом отеле на окраине Киева. Я намеренно не поехала к подругам, чтобы он не нашёл меня сразу.
— Где ты? — Его голос был спокоен, но под этим спокойствием таилась угроза. Так хирург рассматривает опухоль, прежде чем вырезать её. — Гости пришли, а хозяйки нет. Невежливо.
— Я не приду, Дмитрий.
— Что значит «не приду»? Ты обиделась из-за котлет? Светлана, не веди себя как ребёнок. Возвращайся.
Он не просил. Он приказывал. Твёрдо уверенный, что его слово — закон.
— Я подаю на развод.
Тишина на том конце линии. На фоне слышалась тихая музыка и звон бокалов. Его вечер продолжался.
— Понятно, — сказал он наконец с ледяной насмешкой. — Значит, хочешь показать характер. Хорошо. Играй в независимость. Посмотрим, как тебя надолго хватит. На три дня?
Он повесил трубку. Он не поверил. Для него я была всего лишь предметом, который временно дал сбой.
Через неделю мы встретились в его офисе. Он сидел во главе длинного стола, рядом с ним — гладко выбритый адвокат с лицом игрока в покер. Я пришла одна. Намеренно.
— Ну что, наигралась? — Дмитрий улыбнулся своей превосходной улыбкой. — Я готов тебя простить. Если ты, конечно, извинишься.
Я молча положила на стол документы о разводе.
Его улыбка исчезла. Он кивнул своему адвокату.
«Мой клиент», — начал тот мягким голосом, — «готов пойти навстречу. Учитывая ваше нестабильное эмоциональное состояние и отсутствие дохода».
Он пододвинул ко мне папку.
«Дмитрий оставляет вам вашу машину. И готов выплачивать алименты в течение шести месяцев — по двадцать тысяч гривен в месяц. Более чем щедрая сумма. Этого хватит, чтобы снять скромное жильё и найти работу».
Я открыла папку. Сумма была унизительной. Даже не крошки с его стола — пыль под этим столом.
«Квартира, разумеется, остаётся Дмитрию», — продолжил адвокат. — «Она куплена до брака».
Бизнес принадлежал ему. Совместного имущества не было. «Вы ведь не работали».
— Я вела домашнее хозяйство, — тихо, но твёрдо сказала я. — Я создавала дом, в который он возвращался. Я организовывала приёмы, которые помогали ему заключать сделки.
Дмитрий фыркнул.
— Дом? Приёмы? Светлана, не смеши меня. Любая домохозяйка справилась бы лучше и дешевле. Ты была просто симпатичным дополнением. Которое, между прочим, в последнее время сильно потускнело.
Он хотел ранить. И у него получилось. Но не так, как он задумал. Вместо слёз во мне закипела злость.
— Я это не подпишу.
Я отодвинула папку.
«Ты не понимаешь», — вмешался Дмитрий и подался вперёд. Глаза его сузились. — «Это не предложение».
Это был ультиматум. Либо ты берёшь это и тихо уходишь, либо не получаешь ничего. «У меня лучшие адвокаты. Они докажут, что ты жила за мой счёт. Как нахлебница».
Он смаковал это слово.
«Без меня ты никто. Ноль. Даже котлеты нормально пожарить не умеешь. Как ты собираешься со мной в суде тягаться?»
Я посмотрела на него. И впервые за много лет я видела его не глазами жены, а глазами постороннего человека. И я не увидела сильного мужчину. Я увидела испуганного самовлюблённого мальчишку, который панически боится потерять контроль.
— Увидимся в суде, Дмитрий. И да, я приду не одна.
Я встала и ушла, чувствуя спиной его жгучий, полный ненависти взгляд.
Дверь за мной закрылась, отрезав прошлое. Я знала: он просто так этого не оставит. Он попытается уничтожить меня. Но впервые в жизни я была готова.
Суд был быстрым и унизительным. Адвокаты Дмитрия выставили меня инфантильной нахлебницей, которая после ссоры из-за «неудачного ужина» решила отомстить.
Мой адвокат — пожилая спокойная женщина — не спорила. Она просто предъявила доказательства: чеки, выписки со счетов, квитанции. Те самые чеки на продукты для «неуместных» ужинов, счета за химчистку его костюмов перед важными встречами. Билеты на мероприятия, где он заводил нужные знакомства, — оплаченные мной.
Это была кропотливая, скучная работа. Не чтобы доказать мой вклад в его бизнес, а лишь одно: я не нахлебница. Я.
