С отдыха Игорь не вернулся
Ну что, твой всё не даёт о себе знать? Не пишет? тихо, участливо спрашивала соседка, Вера, не отрывая взгляд от крошащегося куска хлеба.
Никак нет, Вера, выдохнула Людмила, словно оправдываясь. Ни на девятый день, ни на сороковой не дал ни слова. Она натянула рабочий халат, поправив его поверх круглых плеч.
Вера присела на скамейку у подъезда, покачала головой с тяжёлым вздохом: Гуляет, что ли… или ещё хуже… Она сочувственно поглядела в сторону двора. Жди… милиция-то хоть дала ответ?
Нет, Вера, молчат все, Людмила развела руками. Будто в рот воды набрали… и тишина, как на глубоком дне.
Тяжким грузом давились эти разговоры на Людмиле. Взяв веник в сильные руки, она медленно стала подметать осенние листья у высокого кирпичного дома, где исколоченный жизнью подъезд угадывался сквозь заросли рябин. Был конец долгой питерской осени, девяносто восьмой год. Листва золотым ковром покрывала только что вычищенную дорожку, и Люда снова возвращалась, загребая уныло всё в одну кучу.
Три года, как она вышла на пенсию, мечтая лениво пить чай по утрам, смотреть на тихую Неву из окна, но месяц назад пришлось идти в ЖЭК дворником пенсии не хватало на лекарства и на себя, а другую работу искать и не пыталась не было сил.
Жили, как все советские семьи ни богатство, ни бедность, ровная рутина. Муж не алкоголик, по праздникам рюмку да и то потом стесняясь. На заводе уважаем, работяга душа. На других женщин не глядел. А Людмила всю жизнь на медпункте, грамоты, похвалы всё как у людей. Сына вырастили честного.
Месяц назад мужу по профсоюзной путёвке выпало съездить на Черноморское побережье, и всё изменилось. Не вернулся. Сначала Людмила считала значит всё хорошо, отдыхает. Звонить не его привычка. Но когда он не вернулся в срок, тревога как лёд по сердцу. Начала обзванивать клиники, милицию, даже в морг позвонила.
Сына Петю, что служил в армии далеко под Астраханью, телеграммой уведомила: отец пропал. Потом дозвонилась. Вместе выяснили: из гостиницы выбыл, на поезд не сел след простыл. Снова и снова: звонки больницы, морги, отделения милиции. На заводе руками развели: «Дали путёвку, дело наше. Семейные дела не к нам. Не выйдет уволим.»
Мать хотела ехать сама, но Петя отговорил: Мам, где ты его искать станешь? Неделя будет я слетаю, у меня и форма, все нужные документы, разговор короткий.
Милиция вторая работа, но теперь Люда ходила туда как автомат, уже без надрыва. На улице среди людей легче держаться, дома слёзы. Винить и себя, и судьбу приходилось каждый вечер, невыносимо глушила неизвестность.
И вдруг однажды муж возник у ворот, как тень.
В том самом костюме тёмно-синем, в котором уехал. Без сумки, без пакета. Стоял неподвижно под кривой липой, воротник поднят, руки в глубоких карманах. Смотрел, как Люда мелет прошлогодние листья.
Сколько он стоял не заметила бы, если бы сын Петя не окликнул:
Папа… мам!
Людмила уронила веник, бросилась через двор, распахнув руки, будто возвращая себе всё потерянное сразу. Подбежала к мужу, обняла с такой силой, что ноги подломились не обнять, не простить не могла.
Игорь мгновение стоял каменным, потом крепко прижал жену.
Домой, ну что вы разыгрываете тут спектакль, буркнул Петя, топча листья сапогом. В голосе раздражение вперемешку с облегчением.
Петя, дай хоть тебя обнять с весны не видела! через слёзы кинулась к сыну.
Мама, ну… пойдёмте, зябко, какая радость.
Людмила развела руками: Почему не позвонил? Я бы прибрала хоть дом, приготовилась, а тут…
Мама, я не к угощениям приехал. Обещал вот, приехал.
Не спрашивала ни о чём, только Глаза от слёз потемневшие. Живой, целый хлеба бы дать, напоить чаем, накрыть разгуляться ни сил, ни слов не осталось. Сели за стол молча.
Мам, присядь, сын потянул её за руку.
Она гремела чашками, пыталась замять неловкую тишину.
Мам, я нашёл папу у другой женщины, выдохнул Петя и словно бы сам удивился сказанному.
Людмила обернулась и уставилась на мужа он сидел, склонив седую голову, тонкие пальцы сцепил в замок, взгляд тяжёлый, упрямо в пол. Как школьник, провинившийся на всю жизнь.
Что происходит, Игорь? Какая ещё женщина?
В мыслях Людмилы только беда: ограбили, побили, скитается по вокзалам, ищет билет домой.
Какой там билет… он остался у Ольги Зубовой у неё под Геленджиком домик у моря, не хотел возвращаться сам.
Ты не хотел? челюсть застыла. Как не хотел?
Не хотел, Люда… Там понял, что живу не так, совсем не так. Завод дом, дом завод. Где я? Где свобода?
Ах, свобода! в голосе Людмилы задрожала злость и отчаянье. Ты, сын, зачем этот кусок свободы сюда притянул? Хотел унизить меня? Лучше бы я тебя в морге нашла честнее было бы!
Люда… я думал начать всё с нуля.
Да нет, Игорь! Ты не жизнь хотел заново начать, тебя южное солнце опалило, голову напекло! Покончил бы сначала честно развёлся, ушёл по-мужски! А то по-дурацки сбежал, как последний трус! Видеть не хочу, уходи…
Игорь поднялся, медленно прошёл в коридор, свернул в комнату. На ходу шаркнул ботинком по порогу.
Нет! Уходи так, словно не возвращался! Не могу… срывалась на крик, а внутри всё обрывало дыхание.
Папа, прости. Иди, тихо сказал Петя из коридора.
Люда увидела мужа снова спустя две недели.
Мела двор знакомыми движениями, сгоняла холодную воду с камня после ноябрьского дождя. Игорь стоял в начале домов, в смешной старой кепке и поношенном пальто.
Люда! позвал тихо, потом громче.
Она подняла глаза взгляд остался пустым. Прошла боль, только горечь. Он подошёл сам, медленно.
Я остался. На завод обратно устроился. Пока рабочим, не бригадиром. Пустишь?
Она оперлась руками на веник, рассматривала его внимательно:
Пущу, Игорь. Только теперь надо развод оформлять, срочно.
Не простила? Понимаю.
Если понимаешь зачем пришёл?
Ольга сказала: если уедешь не вернёшься. Я снова здесь.
Вот и знал бы! Ты нигде теперь не нужен, Игорь ни там, ни тут! Вернулся только потому, что Петя настоял. Живи, как хотел, не мешай мне работать.
Она брезгливо провела веником по его ботинкам.
Развернулась, злясь ещё сильнее на себя, стала мести дорожку с таким остервенением, будто выгоняла прочь не только листья, но и всё прошлое. Через несколько минут обернулась Игоря не было. Стало легче, будто тяжёлый камень упал с души. Боялась, что простит а не смогла. Говорят, тех, кто ударил в спину, часто защищают грудью. Но не она.
