Мы были вместе, Галя. В ту, непонятную командировку в Нижний Новгород. И всё как-то стало вязким, как овсяная каша на молоке.
Мы пили после встреч, и я… ну, не смог остановиться, Галя…
Ты вот так просто мне это говоришь? голос у Галины стал чужим, хриплым. Паша, это что ты мне признался в измене?!
Больше не могу это в себе держать, Павел уронил плечи. Прости меня, Галя. Обещаю, никогда такого не повторю. Всё переосмыслил…
Галя осторожно поставила стакан чая на подоконник жизнь вдруг рассыпалась листьями по полу, их медленно собирал невидимый дворник за окном…
***
Утро началось так же, как всегда Галя стояла у плиты, мешала манную кашу сыну и пыталась одновременно завязать косу пятилетней Кате.
Мама, больно! Катюша дернулась так, будто волосы были связаны с нервами.
Извини, ласточка, я спешу. Где снова этот твой отец? Он же опоздает!
Павел вышел из ванной, застегивал рубашку с мятой строгостью. По его лицу Галя сразу читала: сны у него были тревожные.
Кофе есть? спросил он, не глядя.
В турке, коротко ответила она, налей сам, у меня руки заняты.
Он налил, выпил стоя, уставившись в растрепанный московский двор, где дворник гонял ворону метлой вместо того, чтобы собирать листья.
Никаких тебе поцелуев, даже не спросил, выспалась ли она последние годы они, казалось, жили бок о бок, не замечая друг друга.
Галя работала бухгалтером в конторе с загадочно длинным названием, жена Павла уже десятый год. Квартира трёшка в панельном доме, в ипотеке, новая «Шкода» под окном, дети здоровы. Казалось бы живи, дыши, радуйся… Но свежего воздуха ей не хватало, и того, прежнего Павла тоже, того, что мог за сгущёнкой выйти ночью на улицу, просто так обнять, что хрустело всё внутри.
Часов в два дня телефон тихо задрожал.
«Может, вечером в ресторан? Давненько не выбирались. Договорился с сестрой, Таней, она детей к себе возьмет».
Галя перечитывала сообщение, будто впервые держала книгу.
Удивительно, пробормотала она. Догадался…
Остаток дня был странным: то ли бодрость, то ли тревога. Домой она влетела пораньше, долго выбирала платье, как будто всё происходило не с ней.
Остановилась на темно-зелёном, почти как цвет хвои под первым снегом. Чуть больше туши, немного духов с запахом акации.
В зеркале смотрела на себя русская женщина, которая вдруг вспоминала, как это важно нравиться своему мужу.
В ресторане горели крупные свечи в узорчатых стаканах, по перилам бежали золотые тени, живая музыка как будто сам Чижик-Пыжик играл по столам. Павел ждал её в строгом костюме, бритый, как будто не он сегодня утром пил кофе, а его двойник.
Он встал, когда она подошла, и во взгляде в тот момент промелькнуло что-то неведомое: или восхищение, или грусть, или просто отражение какой-то чужой тоски.
Хорошо выглядишь, Галя, сказал он.
Спасибо. Ты будто повод придумал, а что за праздник?
Просто понял: не разговариваем совсем. Как два вагонных попутчика.
Так и есть, она отпила вина, пригрела бокал ладонями. Быт заел, работа, дети…
Будто белка в колесе, Павел играл ножом, как дирижёр палочкой, а зачем бежишь, забыл.
Долго говорили. Вспоминали смешные истории коммуналки, как в первый раз Павел не мог запеленать Катю, и чуть не потерял сознание от паники.
Вечер был странно здешним и не здешним лед между ними трескался с протяжным звуком, словно по весеннему ручью.
Нам надо чаще вот так, просто уходить из дома, думала Галя. Наверняка всё получится…
Поехали домой? предложил Павел, Я куплю бутылочку портвейна по пути. Будем только мы.
Дома было тише, чем когда-либо отсутствие детских голосов казалось паузой между нотами. Кухня встретила их пустотой, Павел наполнил бокалы, и в воздухе что-то повисло…
Галя, что-то надо менять, не выдержал он.
Согласна. Может, махнём вдвоём в санаторий? Или на Байкал?
Конечно. Только дело не в поездках. Мы разучились слушать друг друга. Каждый по отдельности, как в разных историях.
Ты всё с детьми, я в работе. Прихожу ты или как лед, или уже спишь. Мы… мы потерялись.
К чему это ты ведёшь? она почти не дышала.
Я оступился.
И тогда он начал рассказывать, торопливо, обрываясь и теряя буквы, про Нижний, про командировку, про коллегу.
Она слушала. Просто слушала, Галя, Павел говорил торопливо, будто боялся, что его слова исчезнут между абзацами. Всё как-то само вроде и сопротивлялся. Мы с ней часто ездили, она спрашивала, как я… Без фальши.
Я знаю. Подлец… Но там, после ужина глупо всё вышло. Остались вдвоём в баре гостиницы…
Галя слушала, и казалось, где-то внутри неё трещит и рвётся проводка короткое замыкание.
Прости, если сможешь. Я две недели места себе не нахожу…
Я не вру, Галя. Не хочу терять ни тебя, ни детей. Готов на всё.
На всё, повторила Галя сквозь зубы.
Да. Заявление написал, директору сказал переведут в архив или в отдел статистики, с ней никогда не пересечёмся. Отпуск взял. Давай уедем? Всё начнём заново. Я куплю билеты, хоть завтра.
Он протянул руку к её ладоням, но Галя как будто не почувствовала ничего, кроме холода.
С чистого листа? Паша, да ты сам слышал, что сказал? Ты не просто изменил ты меня стёр. Уничтожил.
Я вчера радовалась твоему сообщению платье выбирала, как девчонка… Ты будто минуту назад решил мне любовь показать, а на самом деле…
Я люблю тебя! в голосе его сорвался провод.
Если бы любил не было бы той ночи… Хороша у тебя коллега. А я, выходит, злюка…
Не это имел в виду…, шепнул Павел.
Он поднялся, попытался приобнять мягко, как режиссер в павильоне, но Галя резко вывернулась.
Не трогай! почти крикнула. Мне противно.
Захлопнула дверь спальни, бросилась на кровать и ревела беззвучно, уткнувшись в подушку. Павел долбил в дверь, шептал, клялся потом упал в тишину, присел в кресло на кухне.
***
На рассвете Галя вышла к окну с опухшими веками, с горькой тишиной в груди. Супруг сидел той же фигурой, кофе стыл в кружке.
Я бы ушла ночью, да детей некуда девать, бросила она.
Галя…
Молчи. Мне плевать, что ты чувствуешь. Не хочу знать.
Я понимаю.
Про отпуск. Куда поедем?
Хотел в Дивеево, или к Волге просто гулять. Говорить…
Едем, она смотрела в промозглый февраль за окном. Но не думай, что всё станет, как раньше. Я просто… поездку выдержать хочу, чтобы понять, могу ли вообще на тебя смотреть.
Павел кивнул, как послушный школьник.
Сделаю. Всё закажу.
И заявление о переводе копию покажи. Телефон оставь без пароля.
Так и будет.
Он протянул телефон, но Галя лишь неприязненно качнула головой.
Потом. Сейчас иди в душ, мне собраться надо, за детьми к Тане. Не хочу, чтобы видели нас такими.
Дверь ванной хлопнула, Галя села, уставилась в кружку. Было желание всё бросить, выскочить на улицу, исчезнуть между московских домов… Но не могла, хотя бы ради сына и дочери.
***
Дни до поездки тянулись вязко, будто в снежном сугробе. Говорили только по делу, только о детях.
Билеты взял?
На субботу.
Забери-ка Катю из садика.
Хорошо.
Дети стали напряжёнными. Катя тише обычного, сын раздражён. Маленькая Катя однажды спросила:
Мам, почему папа спит на кухне?
Галя замялась, поправляя одеяло на дочке.
У папы спина болит, солнышко. Так ему лучше.
Вы поссорились?
Мы… просто устали. Всё будет хорошо, ты же помнишь поедем скоро к морю?
Улыбка Кати не мешала подозрению детское сердце знает больше, чем взрослое.
***
В пятницу Павел принёс бумаги, как доказательство.
Вот, прерывисто. Приказ переводят меня в архив. После отпуска перехожу. Никаких поездок…
Галя глянула на герб, штамп, подписи всё настоящее.
Ладно.
Галя, я ведь, ну… Я виноват, не спорю.
Хватит! оборвала она. Ты в Нижнем выбрал, теперь моя очередь выбирать: оставаться или нет.
Она не сказала, как ночью проверяла его телефон в гадком свете лампы. Брезгливо, дрожащими руками но не могла иначе. Сообщения не были стёрты:
«Всё. Ошибка огромная. Не звони, не пиши».
И ответ: «Ну, как хочешь. Бывай».
Стало ли легче? Нет. Но в глубине вдруг дрогнуло: он, хотя бы здесь, не солгал.
***
Суббота встретила их моросью. Грузили вещи в машину в сизой тишине, Павел делал всё педантично-ласково: подал руку, кофе купил в «Шоколаднице». Это только больнее.
В аэропорту, в огромном зале, где дети уткнулись в стекло, Павел вдруг тихо сказал:
Вчера вспоминал, как мы в Сочи ездили на поезде. Там ночью палатку унесло ты помнишь?
Галя усмехнулась что-то сорвалось внутри.
Конечно. Ты держал её за верёвки, я спала в брезенте под дождём.
Тогда я думал, что лучше тебя никого нет. И сейчас… просто заблудился…
Мы оба заблудились, Паша, впервые за много дней она посмотрела в глаза мужу.
Павел протянул руку, обнял её пальцы. Она не отдёрнула, но и не ответила теснотой. Она вообще не знала, что чувствует.
Она, наверное, простит. Потому что развод горечь для детей, а их жалко сильнее себя.
Но прощение дадут неслучайно прежде Павел должен научиться шептать правду. И отпуск для перевоспитания начинается прямо сейчас…
