Каждый вторник
Анна спешила по коридорам московского метро, в руке сжимая пустой полиэтиленовый пакет. В этот вечер он казался символом маленького поражения два часа, проведённых впустую в бесконечных переходах ГУМа и ЦУМа, ни одной светлой мысли, чем порадовать крестницу дочь давней подруги. В десять лет Варя утратила интерес к мягким игрушкам и загорелась астрономией, а купить хороший телескоп и остаться в пределах разумных трёх тысяч рублей оказалось задачей почти звездной сложности.
На улицах уже сгущались сумерки, а в толчее подземки витала усталость длинного московского дня. Анна, приостанавливаясь перед потоком выходящих, пробралась к эскалатору, и вдруг её слух уловил из всеобщего гула отчётливую, взволнованную интонацию.
…я представить не могла, что снова увижу его таким, говорил кто-то сзади молодым дрожащим голосом. А теперь он каждую вторник забирает её из садика. Сам! На своей Ладе подъезжает, и едут в тот самый парк с колесом обозрения…
Анна застывает на ступеньке и невольно оборачивается: яркое алое пальто, карие глаза с лукавинкой, восторженное лицо. И рядом подруга, кивком подбадривающая. «Каждый вторник…»
У Анны когда-то тоже был свой вторник. Не понедельник с его тяжёлым размахом начала, не томная пятница с предвкушением конца недели а именно вторник. День, вокруг которого была завёрнута её память.
Ровно три года назад, вторники стали сутью жизни. В пять вечера Анна вырывалась из школьного здания на Таганке, где преподавала русский и литературу, летела через полгорода в старинное жёлтое здание музыкалки имени Чайковского; там с трещащими половицами её уже ждал Артём серьёзный не по детски семилетний мальчик с виолончелью, почти того же роста, что и он сам. Не собственный сын племянник. Сын её брата Игоря, погибшего в автокатастрофе три года назад.
Первые месяцы после похорон вторники были крепкой нитью, связывающей Артёма ушедшего в себя, почти переставшего разговаривать, его маму Галину, которая могла лишь лежать на диване и смотреть в потолок, и саму Анну, взвалившую на себя роль якоря, поддерживающей старшей сестры и тёти.
В памяти сохранились мельчайшие детали: как Артём выходит из класса, не поднимая взгляда; как она молча забирает у него тяжёлый кофр; как вместе идут до метро, и Анна рассказывает смешное из школьной жизни то о двоечнике с удивительным каракулем на диктанте, то о вороне на Арбате, что вытащила лепёшку у прохожего.
Однажды, дождливым ноябрём, он неожиданно спросил: Тётя Аня, а папа тоже не любил дождь? И ей пришлось, пряча дрожь в голосе, ответить: Очень не любил. Всегда норовил переждать под козырьком. Тогда Артём сжал её ладонь сильно, по-взрослому не прося везти его, а будто держал не руку, а само воспоминание. В том сжатии было всё его маленькое одиночество, смешанное с острой тоской по реальному отцу. Ведь именно сейчас, в промозглой московской слякоти, папа был с ним не только где-то там, в прошлом, а тут, на этой серой улице.
Три года жизнь Анны делилась чётко «до» и «после». Настоящая, хоть и тяжёлая, жизнь случалась только по вторникам. Остальные дни существовали лишь ради ожидания. Она заранее готовилась: покупала любимый Артёма кефир, загружала в телефон новые анимации для долгих поездок в метро, обдумывала темы для разговоров.
Потом всё стало изменяться. Галина осторожно возвращалась к жизни, нашла работу, потом и новое счастье. Решила уехать с Артёмом в другой город, подальше от былых мест. Анна собрала им чемоданы, обнимала племянника на Казанском вокзале, уговаривала: Пиши, звони, я всегда рядом!
Поначалу Артём звонил исправно, каждый вторник в шесть вечера; тогда Анна снова становилась той самой тётей Аней и пыталась распросить за короткие пятнадцать минут про всё: как дела в новой школе, какие песни учит на виолончели, есть ли друзья. Через провод, сквозь километры тёплая нить привычного вторника.
Потом звонки стали редеть, раз в две недели; появились новые кружки, домашние задания, компьютерные игры с одноклассниками. Тётя, извини, забыл позвонить, у нас была контрольная, приходило сообщение в «ВКонтакте». Она писала в ответ: Ничего, мой хороший! Как написали? Ждала и сама напоминала о себе, если долго не было вести.
Потом общение осталось только на большие праздники день рождения, Новый год. Голос Артёма стал ниже, серьёзнее. Рассказы короче: «Всё нормально. Учусь. Всё хорошо». Новый отчим, Павел, оказался добрым, понятливым человеком; он не пытался быть вторым отцом, просто держал рядом плечо. Это было главным.
Недавно у Артёма появилась сестрёнка Катюша. На снимке в соцсетях мальчик неловко держал крошечный узелок и светился осторожной нежностью. Жизнь, такая жесткая и щедрая, брала своё. Чужие заботы, учеба, хлопоты с малышкой всё это наполняло новые будни. Для Анны в семье осталась аккуратная, но всё более узкая ниша «тёти из прошлого».
И вдруг в шуме метро случайная фраза «каждый вторник» прозвучала как тихое эхо, далёкое приветом той Анны, что три года несла в себе постыдную радость и горечь ответственности и любви. Тогда она чётко знала своё место: опора, маяк, незаменимая часть мира маленького человека. Она была нужна и это давало силы.
У той дамы в красном пальто была своя история боли и перемирия между прошлым и настоящим. Но ритм «каждый вторник» был универсальным языком, на котором говорили родители, бабушки, тёти: Я здесь, ты можешь рассчитывать на меня. Ты мне важен, именно сейчас, именно сегодня. Когда-то Анна была носителем этого языка, а теперь уже начинала забывать его слова.
Вагон двинулся, отражение в тёмном окне метро словно смотрело пристально, изучающе.
На своей станции Анна решительно вышла и уже знала: завтра она закажет два одинаковых телескопа не заоблачных, но вполне достойных. Один для Вари. Второй для Артёма, с доставкой по почте. Как только он его получит, она напишет ему:
Артёмка, теперь у нас с тобой одно небо, даже если города разные. Как думаешь, если в следующий вторник, в шесть вечера, небо будет чистым, посмотрим на Большую Медведицу одновременно? Давай сверим часы. Обнимаю, тётя Аня.
Она поднялась наверх по эскалатору, в хрустящий московский вечер. Воздух был чистым и бодрящим. Ближайший вторник вновь получил назначение. Не как обязанность как добрая невидимая встреча двоих, связанных воспоминанием, благодарностью и крепкой нитью родства.
Жизнь продолжалась. И в её расписании оставались дни, которые можно было не просто прожить, а заранее отмерить для чудес. Для немой, согревающей памяти. Для любви, научившейся ждать и расти на расстоянии, становясь только нежнее и прочнее.
