Устал от тёщи и жены
В тот сырой осенний вечер зашел ко мне мой старинный знакомый самый молчаливый мужик всей нашей деревни, Степан Иванович. Есть такие люди хоть кол на голове теши, а всё терпят. Степан как раз из таких: спина будто доска, руки будто две лопаты, вечно в мозолях, а в глазах такая древняя тишина, что хоть рыбачь с надеждой на клев. За словом в карман он не лезет, просто не тратит слова зря, и про беды свои не жалуется хоть горсть гвоздей в кармане носи, всё стерпит.
И вот приходит он чуть не на носочках, будто не человек ввалился, а сквозняк забрел. На пороге стоит, ушанку в руках крутит, глаз не поднимает, в пол смотрит, пальто на нем мокрое, сапоги в грязище. Совсем уж ссутулился, будто груз на душу напал. У меня сердце чуть не в валенки укатилось.
Проходи, Стёпа, чего у двери застрял! говорю тихо, а сама уже чайник на плиту ставлю. Тут и врачом быть не надо: знаю, что такая усталость чаем с чабрецом лечится куда лучше, чем любая пилюля.
Степан прошёл, сел на самый край кушетки, всё так же вниз смотрит, молчит. Молчание у нас в доме повисло плотное, что только тиканье ходиков слышно: раз-два, раз-два… и так по кругу. Я ему чай в стакан налила, в ледяные пальцы сунула, пусть руки отогреет.
Он душу чайком отпаивает, а руки дрожат, будто по грядке ночью ползал. Вдруг вижу: по щеке его, загорелой, щетинистой, покатилась одна-единственная, мужицкая слеза. Потом другая. Не всхлипывает, не стонет, просто сидит, глаза мокрые, а чай в стакане выплёскивается.
Всё, Семёновна, чуть слышно выдохнул он. Ухожу я. Больше не могу. Нет у меня сил таких.
Я рядом присела, ладонь на его руку положила грубую, тяжелую. Сжался он, но руку не отнял.
Куда это уходишь-то, Стёпа?
От баб своих, Семёновна. От жены, от Ольги Сергеевны, да от тёщи, Раисы Петровны. Заклевали они меня, со свету сживают. Что ни сделаю, всё им не так. Суп сварю «пересолил, картошку крупно порезал». Полку к стене «криво, у нормальных мужиков хоть ровно». Вскопаю грядку «мало, и сорняки остались». Так и день за днём, год на год. Слово скажу три дня скандала; промолчу «что молчишь, думу тяжкую задумал?». Душа ведь тоже не чугунная ломается.
Сделал глоток чая, помолчал.
Я ведь всё понимаю, продолжал он. Ольга на ферме, на износ работает, злится. Тёща ноги не ходят, сама себе не рада. А я, как заведённый: встану печь растоплю, воды натаскаю, корову подаю, потом на работу убегаю. Вечером домой опять недовольство. А попробуй что-то сказать скандал, лучше ходить немым. Душа, Семёновна, устала. Хочу хоть раз теплое слово услышать, а получаю только зуд, как крапивой обожгли.
И молчит опять. Потом рассказывает, как с ним неделями не разговаривают, как будто он мебель лишняя. Как прячут от него банку варенья, чтобы себе больше досталось. Как на день рождения Ольге шалевый платок купил, премию потратил, а она в сундук швырнула: «Лучше бы валенки себе прикупил, ходишь как оборванец».
Смотрю на него большой, крепкий мужик, медведя бы задушил, а тут передо мной, как щенок побитый, тёплую слезу давит. Горько мне, до слёз.
Я этот дом своими руками поставил, тихо бормочет он. Хотел, чтобы гнездо было. А вышла клетка. Только птицы в ней злые. Сегодня тёща опять утро мне выдала: «Дверь скрипит, спать мешает. Не мужик, а недоразумение». Я уж было за топор схватился думал, замок поправить, а сам стал на яблоню смотреть… Сучок такой на ней растёт. Мурашки по коже. Собрал в котомку хлеба ломоть и к тебе. Пусть поживут одни. Может, хоть тогда добрым словом вспомнят. Когда поздно уже будет.
Вот тут я поняла дело серьёзное, не до шуток. Тут не уговорами обойдёшься.
Так, Иванович, строго говорю, как в медсестринской школе учили. А ну-ка слёзы утер. Мужику не к лицу, понял? Уходить удумал. Подумал, как они без тебя? Ольга одна хозяйство потянет? Раиса Петровна кому нужна с её ногами? За них отвечаешь.
А за меня кто отвечает, Семёновна? усмехнулся горько. Кто меня приласкает?
Я приласкаю! отвечаю твердо. Лечить тебя буду. Болезнь у тебя «износ души». Лечится она одним способом: молча домой идёшь, на всё внимание не обращаешь. Лёг в кровать, отвернулся к стенке, не оглядывайся. А утром, смотри, я сама явлюсь. Никуда не шагнёшь, понял?
В глазах его на миг что-то промелькнуло вроде надежды. Допил чай, кивнул и, не говоря ни слова, вышел на улицу, где воет ветер. А я у печки долго потом сидела, думала: какой же я лекарь, если самое лечебное доброе слово люди друг другу выдать жалеют.
Рано утром я уже была у их ворот. Открыла мне злая и сонная Ольга.
Чего надобно, Семёновна? спрашивает сердито.
Степана осмотреть пришла, медленно отвечаю и захожу.
В избе холодно. Раиса Петровна на лавке, вся в шерстяной шали, смотрит исподлобья. Степан на кровати, лицом к стене, как велела.
Чего его смотреть? Здоров, как бык, валяется, буркнула тёща, работать бы лучше пошёл.
Я к Степану подошла, лоб потрогала, трубкой послушала для проформы. Смотрю: лежит, как мышка, только на лице жилы ходят.
С выправкой говорю бабам:
Дела у вас плохи, были бы хуже, только мужик крепкий попался. Сердце у Степана как натянутая струна. Дальше терпеть некуда, еще сломаете. Будете одни. А вам это надо?
Вид у Ольги удивленный, у Раисы недоверие.
Да чего вы, Семёновна, сочиняете, фыркнула тёща, он вчера поленницу всю рубил, перемахал!
Вчера не сегодня. Сегодня всё, на пределе он. Вы его доконали, своим постоянным недовольством и ворчанием. Думали, он железный? А он ведь живой! Вы ж сами скоро свою надежду и последний столб в доме потеряете!
Вынула бумажку самый важный рецепт: полный покой и ТИ-ШИ-НА! Ни одного упрека. Только ласка и забота ложку отвара, лишний плед, теплое слово. Не получится в городскую больницу отправлю, а из таких мест, сами знаете, не все возвращаются.
Сказала смотрю: обе как вкопанные. Стесняются, испугались по-настоящему. Им ведь Степан как стена каменная, семья на нём держится. И вот этой стены может не стать.
Ольга к мужу подошла, за плечо осторожно взялась. Тёща недовольно губы поджала, но молчит.
Я их с этой мыслью оставила пусть переваривают. А сама думаю: интересно, что дальше?
Первые дни, как потом Стёпа мне шепотом поведал, тишина в доме стояла такая, что муху слышно было бы. Ольга бульон приносила, тёща крестила на ходу. Крик на ноль.
А потом лед тронулся. Однажды утром Степан просыпается: пахнет печёными яблоками с корицей, как в детстве пекла мама. Оборачивается Ольга на табуретке яблоко чистит. Увидела, что не спит, вздрогнула.
Кушай, Стёпа, тихо говорит. Горячее ещё.
И впервые за годы он увидел в её глазах заботу, пусть и неуверенную.
Через пару дней Раиса Петровна принесла шерстяные носки сама связала.
Вот, ноги в тепле держи, ворчит, но на этот раз без злости, даже с заботой.
Степан лежит, смотрит в потолок и вдруг чувствует себя не просто слесарем, а человеком. Которого боятся потерять.
Через неделю я вышла на проверку. В избе тепло, пахнет хлебом. Степан за столом, бледный, но глаза уже с огоньком. Ольга наливает молоко, тёща тарелку с пирогами подвигает. Не воркуют, не сюсюкаются просто атмосфера другая: спокойная, уютная.
Стёпа на меня взглянул, и в глазах такая благодарность, аж глаза у меня защипало. Он улыбнулся редкость, и сразу в доме светлее, будто окна вымыли. Ольга за улыбку своей. А Раиса Петровна отвела глаза в окно, а сама слезу уголком платка стирает.
Больше я их не лечила. Друг для друга они теперь и лекарство, и поддержка. Нет, не киношная семья Ольга по привычке поворчит, тёща ворчливо подколет, но теперь после бурчания старая сама чай заварит, а Ольга и ласково по плечу погладит. Научились видеть друг в друге не только промахи, а настоящего человека. Уставшего, любимого, родного.
Иногда прохожу мимо их дома сидят вечером на завалинке. Степан что-то строгает, женщины семечки щёлкают, між собой переговариваются. И так на душе хорошо, по-деревенски спокойно. Вот оно, счастье не в подарках, не в словах громких, а в печёном пироге, в тёплых носках и в том, что тебя дома ждут.
Так вот, милые мои, думайте сами: что лечит лучше горькая таблетка или вовремя сказанное доброе слово? Или может, человеку правда нужно страшно испугаться, чтобы старое счастье по-новому заценить?
